Чтение онлайн

Наконец мой военный билет нашелся где-то в старых бумагах, Мне сказали, что много лет прошло, мог и затеряться. Я решил попросить родителей, чтобы у них прописаться, но не жить. Родите ли дали добро. С горем пополам я прописался в Волгодонске. Время шло, я искал работу, но везде получал отказ. Правда, предложили мне работать наемником, в рэкет, сборщиком за места. В округе Волгодонска меня тоже нигде не взяли на работу. Мне пришлось опять уехать в Шахты. Я прописался через два с лишним месяца после того, как освободился, 18 августа, и нигде не нашёл работу. Преступлений за мной еще никаких не было.

Вошедший во вкус художественного сочинительства Муханкин не может уже долго держаться нейтрального повествовательного стиля и, применяя прием ретроспекции, лихо возвращается к наполненному эротическим привкусом эпизоду искушения.

Но возвратимся назад к Васиному дому. С утра Вася уехал на работу, а я сходил в город, купил бутылку «Фанты» и пошёл домой Дети были в школе. Наташа во дворе сделала какие-то дела и начала убираться по дому. Меня она не видела, я лежал в зале на диване. По времени ей нужно было уже идти торговать на базар. В дом через веранду две входные двери: одна с веранды, а другая через столовую. Наташа закрыла входную дверь на ключ и зашла в свою комнату, оттуда раздетая — в столовую. Я встали хотел выйти во двор через другую дверь: она была закрыта. Ну, думаю, опять влип. А она занесла в столовую таз с водой и села подмываться. Поднимает голову, а я около двери стою и смотрю. Она и села в таз, вода полилась по полу, а она не двигается. Я ей говорю: «Смотри, из-под тебя вода течет, вставай. Что ты испугалась? Я уже давно в зале, вон «Фанты» купил». Наташа сидит и просит, чтобы я её не трогал. Хотел её поднять, так она крик подняла, как будто её режут. «Да ты мне триста лет не нужна! Ты посмотри на себя: у тебя вымя, как у козы, висит, и шмонька, как два блина волосатых, обвисла, и рожа, как у крысы. Как тебя только Васька трахает? Наверное, морду тебе полотенцем закрывает. Недаром, наверное, боженька тебе в место грудей женских два соска козьих прилепил. Короче, я пошёл аз вещами. Приеду, как найду жилье».

Два связанных с Наташей эпизода вводят в повествование мотив испытания и искушения и призваны выполнить в предложенном нам тексте очевидную сверхзадачу: убедить нас в том, что страстный любовник Муханкин отнюдь не готов, несмотря свои недюжинные сексуальные способности, к соитию с каждой желающей того женщиной. Что стоит ему, увидев в кабинке душа нагое женское тело и, более того, присевшую над тазиком и подмывающуюся у него на глазах бесстыдницу, отринуть её и тем самым продемонстрировать не только выдержку и самообладание, но и отсутствие какой бы то ни было исходящей от него опасности. И эта цель нашим повествователем почти достигнута. Почти, так как эффект несколько смазывают неспровоцированно грубые адресованные Наташе реплики, в очередной раз выдающие глубинную неприязнь рассказчика к женщинам.

Стал жить у брата Яши. На собрании в церкви я встретился с Васей, который мне предложил съездить с ним к сестрам по вере перекрыть им полы. На другой день с утра мы уже были на месте в поселке Аюта у тех сестер. За день мы постлали полы в квартире и уехали домой. К Васе я не пошёл, а поехал к Яше. У Яши на другой день я начал рыть яму под новый туалет, и за три дня все дело было сделано. На собрании в церкви стоял вопрос о помощи одинокой сестре: ей надо было перекрыть крышу. На другой день я, Яша, Вася и его брат Витя работали на крыше дома, и к вечеру мы закончили. Работ бесплатных выполнено много, а деньги у меня на жизнь кончались. Работу я искал, но нигде не был нужен. Нервы сдавали, но я держался.

Находясь среди адвентистов, я чувствовал, что это не то, что надо. О Боге говорилось много, но на деле все было не так, в жизни совсем по-другому. Невроз и псих одолевали все больше. Время идет, а я еще не нашёл себе ни жилья, ни работы. В гостях ведь нужно вести себя как гость, и все это временно. Впереди одна неопределённость, и не знаешь, что тебя ждет. Зато церкви ты нужен как источник дохода, а остальное вроде как дело добровольное. С каждым приходом в дом молитвы я чувствовал себя все хуже и хуже. Никому не скажешь, что у тебя кончаются деньги и ты еще кормишься от них одними пустыми обещаниями. Видишь их лицемерие, хитрость, прибеднение, наигранность и некоторый фанатизм. Уже давно я понял, что на все мои вопросы и просьбы будет один ответ: верь, молись, и Господь даст. Нужно будет терпеть и ждать. А время шло. В голове пустота. А вокруг жили люди, и у каждого на них было свое родное место, около которого он или она родились, живут и счастливы. У них есть дома или квартиры, есть постоянная работа, а главное, родина, где они умирают и рождаются, и так многие поколения. А ты среди них, как тварь, приблудившаяся неизвестно откуда, без родины и флага, без отца и матери, без стыда и совести. И являешься отбросом, который отвергает нездоровое по натуре общество.

В церкви адвентистов я чувствовал себя не на своем месте, и решил уйти в другой дом молитвы, в церковь баптистов. У баптистов я объяснил братьям, кто я и где был, в чем нуждаюсь и т. д. Меня приняла в дом одна верующая баптистка, но без прописки. Звали её сестра Зоя, и было ей лет шестьдесят на вид. Через некоторое время мы сходили к её знакомому на шахту «Южная», чтобы поговорить насчет работы. Действительно, на сварном участке меня брали, но выше еще была администрация шахты, где мне сказали, что им нужны уволенные из рядов армии, а вообще-то у них сокращение и нет рабочих мест, платить своим нечем, за бесплатно работают, по три месяца ждут зарплату, и неизвестно, что дальше будет. Сестра Зоя сказала, что это я так хотел устроиться, другие же работают там. Объяснять, что у меня биография тюрьмой подмоченная, ей было бесполезно.

В поселке Артема баптисты строили еще один дом молитвы, и пришлось принять участие в его строительстве. Потом мы работали на кирпичном заводе, выбирали половинки кирпича из отходов для нужд строительства. Денег у меня уже не было, и мне пришлось занять у верующих на билет до Волгодонска. Дома у матери и отчима опять пришлось просить денег, и, несколько дней погостив у них, я снова вернулся в Шахты к баптистам.

Время шло, осенняя погода резко менялась. От неопределённости и пустых обещаний верующих я больше в них разочаровался. Кто-то, может быть похитрее и поумнее меня, извлекал бы пользу из посещения дома молитвы и общения с верхушкой церковных служителей. Но по мне хоть и выносился на братском совете вопрос о трудоустройстве, но в дальнейшем выходили осечки и какие-то оправдания. Я становился мрачнее, злее, психичнее, менее сдержанным, им не кололи этим глаза и указывали то на неправильно сказанные слова, то на неправильное понятие о законе Божьем, что я остаюсь великим грешником, и слышались всякие устрашения адом, потусторонними муками в аду и горением в геенне огненной. И меня уже все раздражало. Раздражали и те люди в доме молитвы, которые встречались на улицах, в транспорте, очередях, на остановках и везде, где было многолюдно и немного людно. Одним жилось лучше, у них было все, и они радовались жизни и мало в чем нуждались, а я смотрел на всех и все, что вокруг происходило, на кипение современной жизни, и мне становилось все хуже. Поневоле я чувствовал себя неполноценным в этом обществе.

Так оборвались поиски Муханкиным спасения в религии. Они закончились раздражением, ожесточением, отвращением, направленным на адвентистов и баптистов. И неудивительно. Ведь такая неконформная личность, такой социопат, как Муханкин, не может ужиться ни с каким человеческим коллективом.

Читатель должен, конечно же, относиться к этой части биографии нашего героя как своего рода вставному роману. В нем есть, разумеется, крупицы правды, когда речь заходит о повседневной деятельности твердых духом, работящих и упорных членов сект. Но когда объектом его писательского интереса становится женщина, сразу видно, как стремительно переносится Муханкин в царство сексуальной фантазии.

Мы легко можем представить себе, как этот невзрачный, маленький человечек украдкой подглядывал за женами тех, кто из лучших побуждений давал ему приют под крышей своего дома, как его игра воображения наделяла сдержанных, владеющих собой, трудолюбивых «сестер» темпераментом обезумевших вакханок. Учтем при этом, что нам представлены облагороженные, романтизированные версии этих фантазий, в которых садистский элемент предельно приглажен (если не считать слабо выраженного психологического садизма, проявляющегося в настойчивом опосредованном подталкивании их героинь к действиям, несовместимым с их воззрениями), а некрофильский отсутствует вовсе.

Имея уже определённое представление о Муханкине, можно легко домыслить, как, свернувшись калачиком на кушетке в темноте приютившего его дома, он, мастурбируя, мысленно расправляется с его хозяйкой и как трудно было ему потом как ни в чем не бывало сосуществовать поблизости, никак не проявляя себя. Возможно, с ним все же происходили какие-то срывы, и именно это могло на самом деле привести к разрыву с адвентистской и баптистской общинами. Но, наверное, не раз и не два возникало у него впоследствии желание пофантазировать на тему о чистоплотных, ухоженных и домовитых адвентистских женах, и потому столь красочными и картинными стали их описания в сочиненных для Яндиева тетрадях, выдумывая которые наш автор-самоучка испытал немало разноречивых и острых чувств.

Читатель, добравшись до этой главы, ты уже пони маешь, в чем своеобразие нашего аномального героя-«мемуариста». Да, по чисто формальным признакам он не попадает в число наиболее результативных серийных убийц. Ему далеко до Чикатило, на чьем счету 53 убийства, или Михасевича, чьих жертв в общей сложности 38. Отстает он и от печально знаменитых американских маньяков: Джона Гейси, которого известнейший специалист ФБР Роберт Ресслер именует самым страшным убийцей нашего времени (33 жертвы), и Теда Банди (который, по всей видимости, зверски искромсал еще большее число женщин, но сколько конкретно — неизвестно, поскольку большую часть тел так и не удалось найти). Его поступки не отличались столь изощренной продуманностью, как у Чикатило, и кульминационные события его истории, как мы увидим, уложились в рамки небольшого, длившегося всего два с половиной месяца, периода.