Чтение онлайн

И все же мы полагаем, что необычайность феномена Муханкина очевидна, а случай его беспрецедентен. Обладая природным даром, не получившим, правда, всестороннего развития, он сумел превратить свой страшный, чудовищный жизненный опыт в почти романное повествование. Он не только записал свои впечатления (это делали и некоторые другие до него), но, мобилизовав все свои творческие способности, создал во многом фантастический, но ярко выписанный текстовой мир, населенный множеством реальных (хотя и деформированных в угоду замыслу) и вымышленных персонажей, вся структура которого подчинена «сверхзадаче» — необходимости найти любые, в том числе и художественные, аргументы для самооправдания Сама эта попытка, конечно же, иллюзорна. Нет и не может быть такого художника, писателя, артиста, чье искусство, чье мастерство оправдывало бы преступление против личности или хотя бы искупало его. Но вместе с тем сам факт, что в процессе следствия серийный убийца вдруг начал писать и создал огромный массив содержательных разножанровых текстов, кажется заслуживающим особого интереса. Тут, похоже, налицо совершенно исключительный феномен. Ведь Муханкин-писатель состоялся только благодаря экстремальной ситуации. Не будь страшной перспективы смертной казни, не нависни над ним дамоклов меч правосудия, не окажись на его пути именно Яндиев (который всегда придерживался убеждения, что необычайно важно побудить подследственного записать свою историю, но который до сих пор не добивался столь поразительных результатов), и Муханкин мог бы пройти весь свой жизненный путь, так и не ощутив потребность реализовать свой дремлющий потенциальный дар.

Но случилось именно то, что случилось. Он начал писать. Сперва дело шло мучительно, натужно. Потом он вошёл во вкус. Его уже нельзя было остановить. Яндиеву не нужно было ни настаивать, ни торопить: рукописи посыпались как из рога изобилия. И сочинительство придало, возможно, смысл многим месяцам безумно медленно тянущейся тюремной жизни.

В одной из тетрадей муханкинских «Мемуаров» мы обнаруживаем такое небезынтересное стихотворение, датированное октябрем 1995 года:

На первый взгляд, стихотворение это могло бы показаться образцом любовной лирики. Потом, приглядевшись к тексту и выудив из него слова «да, все это грезы во сне», мы имели бы формальное право заключить, что в приведенных строках присутствует отзвук какой-то особо впечатляющей эротической фантазии. Но автор делает под текстом многозначительную приписку. «Это меня больная муза посетила в момент головной боли», — и нам все становится ясно. «Больная муза» , вдохновение, посетившее узника, — то лучшее, что дано ему. Он упивается, наслаждается, распаляется теми картинами, что возникают в миг контакта. «Летя в белоснежного облака лаву», он испытывает ни с чем не сопоставимое наслаждение. Из этого состояния не хочется выходить — пусть длится непрекращающийся сон. Ах, если 6 можно было остановить мгновение!

Но Муханкин не только пишет, но и комментирует свои тексты, пытаясь определить собственный статус писателя и мемуариста. В тетради № 6 мы обнаруживаем удивительное по своей откровенности признание, которое заслуживает самого пристального интереса и внимания.

Разные люди, разные судьбы. Одним в жизни везет, другим нет. Первыми восхищаешься и завидуешь искренне им. Вторым не позавидуешь, к ним мало интереса, они мало где были и мало видели, мало о чем могут рассказать, потому что о незавидной судьбе мал и скучен рассказ и много серого цвета. Однако если внимательно читать мои тетради, то можно и меня как автора оценить по серости моего творчества и иметь обо мне определённое представление. Хотя читатели бывают разные и каждый меня представит по-своему, зацикливая свое внимание на некоторых местах моих рассказов. Как бы то ни было, а в тетради описана правда. Можно было бы о многом умолчать — тогда моя писанина, творчество так сказать, для читателя теряет имеющуюся небольшую, но цену. Писатель из меня плохой — нет таланта, и еще есть причина — моя малограмотность. И, как человек необразованный, я не имею творческого дара и не владею художественным словом. А хотелось бы оставить после себя в жизни след.

Очень жаль, что у меня нет времени описать свою жизнь подробно, да и возможности нет. У меня была и другая жизнь, о чем здесь нет даже намека. Первая, описываемая, вторая — параллельная. Эти жизни из осторожности я не пересекаю, так как это может привлечь повышенный интерес некоторых людей к моей личности и моему второму образу жизни. И все же хочу сказать, что я во втором образе жил, а в первом пытался быть как все, страдал, мучился и существовал. Вот теперь и пишу о своем существовании среди людей. И хочу, чтобы было понятно и то, что моя личность не такая, как все. Я и сейчас не желаю быть как все. С детства у меня оторвана и выбита смелость, душевная доброта, способность жить для людей и для блага людей. Я родился и был виновен в том, что я родился незаконнорожденным. В своей незавидной судьбе я считаю себя виновным. А хватит духу и мужества государству и людям, которые топтались по моей жизни и судьбе, сказать об этом и признать и себя в этом виновными? Нет! Не хватит! Среди кого же я жил тогда? С кем я рядом был? Так убейте теперь меня! На большее у вас не хватит!

Муханкин прямо и недвусмысленно заявляет о том, что по существу вторая, невидимая, параллельная жизнь развивалась у него одновременно с первой, видимой, в которой он прошёл непростой и долгий путь от изощренных фантазий до страшных кровавых попыток их реализации. Но он отчасти вводит нас в заблуждение, утверждая, что пишет в своих заметках лишь о первой жизни, той, в которой пытался быть как все. Но на самом деле его вторая жизнь, пусть и не афишируется, не излагается подробно, но все же присутствует здесь и дает о себе знать — особенно в тех частях его текста, в которых он, дистанцируясь от подлинных фактов, максимально дает волю своему воображению. Именно тогда, когда «романист» Муханкин, отойдя от чисто биографической канвы, переходит к подробно, в деталях разработанному эротическому тексту, в котором, в обличьи не знающего устали, великоопытного героя-любовника он добивается очередных побед, мы начинаем обнаруживать все новые и новые штрихи из второго, потаённого бытийного слоя. И вместе с тем именно в этих разделах проявляется, возможно, в наиболее очевидной форме специфика его весьма своеобразных литературных способностей. Муханкин-писатель, конечно же, лукавит, стремясь уверить нас в неумении овладеть искусством художественного слова. Муза творчества все-таки «распалила» его. И «с упоением страсти» он создает многомерную фантазийную картину своих донжуанских «подвигов».

Мы уже обрисовали постепенно складывавшийся в текстах нашего «мемуариста» облик женщины-искусительницы и установили, что только в эпизодах, связанных с адвентистками Ниной и Наташей, он получил детальную разработку в двух взаимоисключающих версиях. Если Наташа персонифицирует исходящую от «женской фигуры» опасность и выступает в роли изощренного провокатора, то Нина, напротив, подпадает под непреодолимое влияние «сатанинской» личности героя и не способна противостоять исходящей от него магнетической эротической силе. Эта двойственность, по-видимому, не случайна, и она не может не отражать неоднозначность тех процессов, что протекают в не описываемой прямо, но все же отчасти доступной нашему пониманию второй, скрытой жизни нашего героя.

Так или иначе, Муханкин-писатель уже нащупал тот тип эротического повествования, который доставлял ему чувственное и эстетическое удовлетворение, и в этом легко убедиться, обратившись к другим героиням его романов. Мы увидим, как от эпизода к эпизоду варьирует он ситуации, как умело избегает самоповторов, оставаясь, однако, в пределах принципиально цельной картины мира, отражающей его своеобразное мировосприятие и творческую установку.

Эти эпизоды многочисленны и подробно разработаны, но мы даем их в неусечённом виде, таком, в каком они попали к нам в форме аккуратно заполненных муханкинских тетрадей. Хотя кому-то может показаться, что вымышленные в наиболее значимой своей части любовные подвиги Муханкина уводят в сторону от сути его кровавых деяний, мы убеждены в обратном. Ведь ничто в такой степени не проясняет тайны внутреннего мира серийного убийцы, как упрятанные в нем потаенные фантазии, которые раскрываются здесь с изрядной и, вероятно, беспрецедентной полнотой. Кроме того, понять психологию серийного убийцы намного важнее, чем смаковать в деталях совершенные им преступления.

Итак, начнем и предоставим слово нашему повествователю.

Вскоре я ушёл от верующих к одной семье на поселок Красина, где жили мать Ольга М. и её дочь Марина с дочкой. С этой семьей я был знаком с сентября месяца. Как-то познакомились мы с Ольгой М. на автобусной остановке. Разговор был о религии, о верах, пришедших с Запада. Ольга М. меня пригласила к себе домой и дала адрес. Я на другой день пришёл к ней в назначенное время, и мы пообщались. Ольга М. попросила меня починить телевизор и холодильник. После того, как я «посмотрел» телевизор, он стал лучше показывать, но нужно было его давно взять и выбросить. А в холодильнике требовалось заполнить систему фреоном и запаять колбу. Ольга М. еще и еще приглашала меня к себе домой, жаловалась на женскую долю одинокую и как ей плохо без мужчины в доме. Предложила мне однажды вступить с ней в половую связь. «Уж очень ты мне понравился», — говорила она мне. А я парень-рубаха, не могу отказать хорошему человеку и, конечно же, согласился помочь её женскому горю и перебыл с ней. Ольге М. очень понравилось, и она мне сказала, что я в её доме желанный. «Если хочешь, — добавила она, — я тебя со своей дочерью познакомлю». «Если будет хорошо, то пожалуйста», — сказал я.

Через несколько дней Ольга М. познакомила меня со своей дочерью Мариной. Марина была симпатичная дама, но глупая, что было видно явно. После просмотра какого-то фильма по телевизору, Ольга М. постелила мне постель в первой комнате. На улице холодина, слышно было, как от ветра скрипели и терлись о крышу дома мокрые ветки деревьев, а в доме тепло от жарко натопленной печки, в которой время от времени потрескивали прогорающие угли.

К новому месту жительства нужно было привыкать. Семья была бедная. Я лежал и думал, как дальше жить. В эту семью тоже нужно что-то вкладывать, деньги на исходе, а ведь питаться как-то нужно. Просто так жить здесь тоже не придётся. Вдруг свет в зале, где находились Ольга М. и Марина с дочкой, потух, послышался чей-то шепот, а затем крадущиеся в мою комнату шаги. Я повернулся и увидел в полумраке комнаты рядом со своей постелью Марину. Она снимает с себя ночную рубаху и остается совершенно голой, я смотрю на неё и молчу. Марина тоже стоит перед постелью, смотрит на меня и молчит. Я понял, что нужно уступить ей часть постели, и отодвинулся к стене. Марина нырнула под одеяло и прижалась ко мне. Её рука легла мне на грудь и начала опускаться ниже и ниже. «Я тебе нравлюсь, Володя?» — «Да, пойдет». — «Мама говорит, что ты хороший. Это правда?» — «Откуда мне знать, со стороны виднее. Раз говорит мама, значит хороший». — «А почему ты в трусах?» — «А в чем я должен быть?» — «Ну сними их». — «Марина, если ты хочешь, то сними их с меня». — «А ты приподнимись». — «Приподнялся». — «Ну вот и все. А он у тебя чистый?» — «Чистый». — «А у тебя есть презерватив?» — «Зачем?» — «Я без презерватива не дам». — «Но я ведь ничего не прошу». — «А ты не хочешь меня?» — «А ты?» — «Я хочу. Мама сказала, что с тобой хорошо в постели, а ты лежишь и не гладишь меня между ног, и груди, и не целуешь меня. Ты не куришь?» — «Нет». — «А я думаю, что от тебя дымом не пахнет. От тебя одеколоном хорошо пахнет». — «Это не одеколон, дезодорант». — «А ты мне дашь попшикаться?» — «Дам». — «И духи купишь?» — «Будешь себя вести хорошо, куплю». — «Ты знаешь, в рот я не возьму, я не соска, я только туда дам и все. А где у тебе презерватив?» — «В сумке». — «А ты бы мог сразу взять и положить под подушку?» — «Зачем?» — «А ты не знал, что я с тобой спать буду?» — «Нет». — «Ну ты какой-то странный, пришёл жить к нам и не знал, что мы с тобой будем спать. Ты знаешь, он у тебя такой горячий и твердый, такой хорошенький! Ну если хочешь, то я могу один раз его поцеловать, но ты не думай, что я всем так делала. Ты — это другое дело. Давай свой презерватив. Где он?» — «В кармане боковом, в сумке, под кроватью».

Марина встала и включила свет. Её глаза смотрели на меня недоуменно: «Мамочки мои, ты зачем так разрисовался весь?» Она достала из сумки презерватив, распечатала упаковку и извлекла его оттуда. «Одевать?» — «Одевай» — «Ой, и тут на нем нарисовано! А мама видела?» — «Не знаю». — «Знаешь, давай свет не выключать». — «Смотри сама». — «У меня писочка маленькая, я тебе сейчас покажу».

Марина встала на постель и широко раздвинула ноги. Я увидел, как её розовые половые губы слегка разошлись, образовав небольшую щель, полоску, откуда выглядывал крохотный отросток клитора; кудряшки черных волос вокруг влагалища подчеркивали упругость губ и неизношенность этой прелести её молодого женского тела. Груди были высоко, по-девичьи подняты, соски напряжены. «Ну что, маленькая?» — «Маленькая». — «Красивая?» — «Да, красивая, красивая». Марина одной ногой перешагнула через меня, взяла член в руку к, направляя его себе во влагалище, начала на него садиться. Подняла голову вверх, откинулась немного назад, за спиной придерживаясь руками за мои ноги, начала двигаться быстрее и быстрее. «Вот тебе, — думаю, — дура, а как исполняет лихо». Потом она откинулась ко мне, и я перевернулся на неё. Она сдвинула ноги, захватив влагалищем весь член, и застонала. В этот момент мне показалось, что подо мной её мать Ольга, только комплекция другая. Я немного приподнялся, но Марина успевала влагалищем захватывать и отпускать мои член. Приближающийся приход заставил меня напрячься, и я входил в Марину все глубже и глубже. Обхватив её руками, я сильно прижал её к себе. Наступил момент оргазма, и я почувствовал, что внутри неё что-то треснуло и скользнуло по члену. Марина застонала, и её ногти впились мне в спину. Я обмяк, лежал на ней и не шевелился. Марина попыталась освободиться от меня и сказала: «Ты знаешь, я триппером болею». Вскочив с неё, я начал промывать над тазом член. Презерватив был порван и висел лохмотьями на члене. Помывшись и сходив в туалет, я зашёл в комнату и спросил её: «Ты почему сразу мне об этом не сказала?» А она засмеялась и говорит: «Я пошутила. Так все смешно получилось — и презерватив твой порвался, и налил ты в меня поллитра своей жидкости. А вдруг я забеременею?» Я говорю: «Ладно, Марина, давай ложиться слать».