Чтение онлайн

Плакало осеннее небо, плакала потерявшая сына мать, и мое сердце мокло от слез.

На рассвете к деревянному забору подошел старик, держа в руках тарелку с мясом и кувшин с вином.

— Сынок, — окликнул он по-грузински. — Возьми, выпейте с товарищами за упокой души нашего несчастного сына. Он был таким же молодым, как ты. Не отказывай, и ты ведь сын своей матери, генацвале…

Старик оставил кувшин и тарелку и ушел, даже не дав времени поблагодарить.

Сержант заменил меня, я показал ему место кувшина и тарелки. Через полтора часа сержанта пьяного и обезоруженного привели в комендатуру и арестовали.

Выяснилось, что он не выдержал и выпил весь кувшин до дна. А когда работники склада утром пришли на работу, он не узнал их и пригрозил винтовкой. Перепуганный интендант бросился к командиру училища и рассказал обо всем. Сержанта с трудом обезоружили. Его лишили звания. Он уже не сержант, но мы продолжаем:

— Здравствуй, сержант, ну как ты?

— Сержант, родной, не огорчайся, скоро станешь лейтенантом!..

1 ноября 1942 года

— Сестра твоя приехала!..

— Какая у тебя хорошенькая сестра!..

Дежурный по роте Бондарев посмотрел на меня.

— Природа делает странные вещи, братец ты мой, не обижайся. Ты ни на что не похож, а твоя сестра… Я мало встречал таких хорошеньких…

Я застыл на месте. У меня нет сестры, ни некрасивой, ни тем более красивой…

У ограды казармы в глазах у меня потемнело…

— Ноно!.. Ты…

— Гамарджоба, дзма Микаел!.. [4]

И удивительное дело, на глазах наших ревнивых дежурных мы обнимаемся. Я задыхаюсь от волнения, голова у меня кружится. Что-то подобное творится и с Ноно.

Мы идем к осеннему саду. Плачет осеннее небо, но что нам до этого? Я беру из рук Ноно тяжелый узел.

— Что это такое?

— Для вас, для тебя и Арташеса… Бочонок вина и жареные куры.

Говорим по-грузински, который, кстати, я знаю очень плохо, и по-русски, который мы оба знаем плохо, и все же мы не только понимаем друг друга, но даже оживленно разговариваем.

— Ноно, значит, ты не забыла нас?..

— Нет, я сказала себе: надвигается зима, не понести ли мне шерстяных носков ребятам. Я боялась, что вы уже ушли на фронт…

— Ноно, позвать Арташеса?..

Ноно молчит.

Я провожаю ее до места, где дорога выходит из леса и виднеется ее село. Мы должны расстаться. Глаза у Ноно влажные, трудно расставаться. Я целую ее глаза и теплые губы. Она такая кроткая, такая покорная…

Ноно ушла. Провожаю ее взглядом до тех пор, пока сельские сады не скрывают ее стройную фигуру.

Я снова один в лесу под плачущим дождем…

Ноно пришла и ушла.

Сегодня хороший день.

На праздничном параде присутствовал заместитель командующего фронтом. Наш взвод понравился ему своим торжественным, чеканным маршем. Ребятам взвода подарили офицерские пилотки. Теперь интернациональный взвод отличается от всех, но самое главное то, что нам разрешили погулять по поселку или пойти в кино.

Сегодня хороший день.

Оборона Волги радует всех. По всему видно, что бои необычные, командир батальона с удовлетворением чмокает губами.

— Это мешок, западня, товарищи курсанты, вот увидите.

— Дай бог, — шепчет, вздыхая, Иван Медведев.

— Бог не даст, браток, обойдемся и без него, — снисходительно улыбается командир батальона.

— Дай бог, — тем же тоном повторяет Иван.

Да, теперь наше внимание приковано к Волге. Бои не обычные, они должны сказать миру новое слово.

После прихода Ноно Арташес не говорит со мной, обижен.

— Я дал ей твой адрес, я агитировал за тебя, а ты…

— Что я?..

— Ты ревнуешь…

И, распив со мной бочонок вина, перестает со мной говорить. Он по-своему прав, но и я не виноват. Хорошо, если бы Арташес понял, что третий — лишний, Напрасно ты обиделся, Арташес, напрасно!..

Вот уже неделя, как снег, развернув белый саван, расстилает его с гор к Манглису. Вот он дошел до казарменных ворот.

— У-у-у!.. — воет зловеще ветер.

— Черт бы тебя побрал! — дрожа, сплевывает Вардан.

Острая, жгучая зима. До колен зарываемся в снег, в беззащитные уши, руки и лицо кусает мороз. Кусает, как собака, с воем и повизгиванием.

Оник просит написать для него письмо на тему о любви и ненависти.

— Зачем это? — спрашиваю я.

— Ты знаешь, я слышал, что Маник ходит на танцевальные вечера.

— Что из этого? — равнодушно спрашиваю я.

— И ты стал футболистом, — говорит он обиженно и отходит.

Несмотря на холод и ветер, настроение у ребят хорошее, утешают и ободряют фронтовые известия. Врага гонят с Кавказа, волжские бои… Даже сомневающийся «Дай бог» Иван начал верить, что из дому скоро получит письмо.

— Дай бог, — шутят ребята…

Недавно перед строем прочитали приказ Верховного главнокомандующего о переименовании командного состава и об учреждении погон.

Новость эта на нас особого впечатления не произвела, но Арташес сияет от восторга.

— Какое прекрасное решение! Значит, я стану офицером!.. Погоны!.. Хорошо бы стать генералом.

Из юных кандидатов в офицеры многие еще не бреются, но Арташес находит, что без усов и бакенбард вряд ли разрешат носить погоны.

— Солидности не будет, — уверяет он.

— Это у тебя не будет солидности, представляю на твоем мерзком лице усы и бакенбарды, — раздражается Вардан.

Но никто не смеется. Ребята озабочены. Последнее время многие ходят в парикмахерскую по нескольку раз в неделю, а в казарме бритвы сдирают кожу с лица, и вместо волос на лице растет вата…

До свидания, Манглис!

Дорога вьется к Тбилиси. Звезды на погонах молодых офицеров сверкают под холодным зимним солнцем. Утро. Трескучий мороз. Бакенбарды и усы Арташеса серебрятся от инея. Бабушка моя говорила: «Молодость как ретивый конь. Не боится ни ям, ни кочек». Теперь я чувствую правду ее слов. Едем на фронт, но молодые офицеры, едва достигшие девятнадцатилетнего возраста, думают о будущем, о жизни, о любви, но о смерти — никогда!