Чтение онлайн

— Так вы армяне?! — не поверил глазам старый крестьянин.

— Армяне, а ты куда бежал?

— Куда? К дьяволу! К смерти в лапы, куда еще?! Все погибло — дом, двор. Сам-то кто будешь? Что в этих местах делаете?

— Полк Андроника мы, отец.

— А который из вас Андроник? — старик повис на узде коня зоравара. — Опоздал ты, паша! Совсем опоздал. Ты их разбил, они — нас… Пуля тебя не берет, только мы не из камня сделаны. Почему опоздал, паша, дал погибнуть нашему селу? Кто нам теперь вернет его? Кого нам теперь проклинать — тебя или бога армянского?!

Подбородок Андроника дрожал.

— Как зовут внука? — спросил он рассеянно.

— Вреж, месть, значит.

— Расти еще твоей мести, Врежу твоему.

— Нет, паша, это внук мой мал, а армянская месть велика, с белый свет будет. — И старик с внуком побрели в сторону леса.

Паша долго смотрел на вздымавшие дорожную пыль эскадроны, пока старик и его маленький Вреж не скрылись за поворотом.

Ехали в молчании. Копытами коней растаптывали тишину. Достигнув Цахкаовита — долины цветов, перешли прозрачную, как слеза, речку. Идущий впереди белый конь Андроника запрядал ушами, всхрапнул.

Зоравар сошел с коня, склонился над трупом молодой женщины, бережно укрыл обнаженную грудь. Возле бездыханной матери ползал годовалый малыш. Его оставили, чтоб умер на усохшей груди матери.

— Храбрецы мои!

Полк замер.

— Вы называете страну, отчизну Мать-Армения, а знаете, как она выглядит, эта наша любимая родина — Армения?! Вот ее ожественный лик, ее неумирающий образ…

Глаза полководца пылали гневом.

— Она взывает к действию. — Голос его крепчал, в нем зазвучали стальные нотки. — И потому поклянемся перед этой убиенной красотой, что кровью своей и последним вздохом вновь призовем к жизни, вернем к жизни Мать-Армению.

Полководец опустился на колени. Опустился на колени и полк.

— Клянемся! — глухо ухнуло вдали.

Закричал ищущий материнскую грудь малыш.

— Армения не умрет, сыны мои!.. Возьмите ребенка…

Каждый из солдат положил букетик цветов на могилу. И с берегов реки Цахкаовит еще долго провожал их цветочный холмик.

На перешейке загремели орудия.

— За Мать-Армению!.. Вперед!..

В тот день Срке Авагяна тяжело ранило, и вместе с другими он был переправлен на другой берег Аракса — в Россию.

Ваан Чобанян зашел к врачу:

— Выживет?!

— Сердце у него слабое, измученное, а рана потребует слишком долгого лечения. Надежды мало. Был бы стационар, может, и отсрочили бы смерть, но…

Врач безнадежно развел руками. Авагян не слышал прихода командира. Он переживал свою жизнь заново.

Командир сел у него в ногах.

— Здравствуй, Сергей…

Политрук не шевельнулся, но глаза его открылись и печально глянули на Ваана.

— Знал, что придешь…

Авагян услышал собственный голос и удивился. Сестра подложила ему под голову еще одну подушку.

— Скажи, Ваан, что с ротой, жива?

— Жива, политрук. Есть название, а личный состав остался в братских могилах. Двадцать четыре человека теперь нас.

— Двадцать четыре… — глухим голосом повторил Авагян. — Да, наша рота была приговорена судьбой. И не только к смерти, но и к бессмертию.

— Но к бессмертию не приговаривают, политрук, бессмертие завоевывают, его удостаиваются…

— Ваан, дорогой, нам с самого начала был уготован плен. Мы присягали рейху. Но сумели ценою смерти вырвать, спасти от позора наше доброе имя…

— Оптимист ты, Сергей!

— Ладно, сколько бойцов у нас было в самом начале?

— Двести сорок восемь. — Командир склонил голову.

— А сколько на счету убитых гитлеровцев?

— Около двух тысяч.

— И ты еще печалишься?! Прикинь, во сколько обошелся врагу каждый?

— Один к восьми…

Политрук устал. Он уже не в силах был держать голову, но глаза излучали необычную теплоту.

— Рота, — Авагян явно прилагал усилие, чтобы выразить свою мысль Ваану, — перестает быть нашим современником и становится историей и тем самым современником грядущих поколений. Так, лейтенант.

Авагян дышал тяжело, с хрипом.

— А теперь уйди, уходи, прошу тебя… Дай мне умереть…

Чобанян наклонился к товарищу, поцеловал его в лоб и вышел из палатки.

«Вот и с Сергеем простился…» — подумал он с горечью.

Поредевшая рота прижата к скале.

Надо принимать бой. Другого выхода нет. Двадцать четыре бойца заняли позицию посреди камней и колючек, кустов и низкорослых деревьев.

Немцы не стали тянуть. Первая рота эсэсовского батальона поднялась и рывком бросилась вперед. И тут же отпрянула: меткий огонь срезал первую цепь. Вторая, накатив волной, накрыла упавших.

Оторвались от атакующей цепи овчарки и прыжками понеслись к партизанским позициям. Плотный огонь повернул этот озверелый клубок обратно и бросил его под ноги хозяев. Немцы побежали.

Ваан наблюдал в бинокль за ватагой взбесившихся зверей. Одна из собак прыгнула на спину эсэсовца, оседлала его и вонзила клыки в шею. Пробежав двадцать-тридцать шагов, солдат раскинул руки и упал. Ненасытная в своем безумии овчарка все еще продолжала грызть его шею.

Другой обернулся в страхе, очередью уложил громадного пса, но еще один налетел на него и вцепился в ствол автомата. Упал, расстрелянный в упор, но автомата так и не выпустил. Собака насмерть прижала немца к земле.

Дорого обошлась врагу эта атака.

— Не давайте им опомниться! — приказал Ваан. — Стреляйте!..

Противник отступил на исходные позиции и затаился. Валя подползла к командиру.

— Мне страшно, Ваан, — ее душили слезы.

— Чего ты боишься, Валя?

— Смерти. Отсюда нам не выбраться.

Ваан знал это, но одарил Валю уверенным и приветливым взглядом. Непоколебимая вера светилась в его глазах, и она поверила им. Она всегда уповала на их силу.

— Взгляни на меня хорошенько, Ваан!.. Я не одна…

Ваан с неподдельным удивлением заглянул в ее ставшие бархатными глаза. Отрешенно от страсти в них жило священное тепло.