Чтение онлайн

— Вы любите трепыхание? — спросил он у меня.

— Ещё бы! — в порыве внезапного восторга воскликнул я. Неважно, грустные воспоминания или радостные, они в любом случае заставляют человека встряхнуться — душа трепещет: когда воспоминания грустные, сердце тихонько начинает ускорять свой бег, а когда воспоминания светлые, то начинаешь бурно радоваться. И я рассказал, что после провала на экзаменах в офицерскую школу я ещё какое-то время снимал комнату с пансионом на Миари вместе с товарищем, который тоже не смог поступить в институт. Тогда я приехал в Сеул впервые. Когда моя мечта стать офицером разбилась, я впал в глубокое уныние. Мне казалось, что отчаянию моему не будет предела. Не секрет, что чем больше ты больше питаешь надежд, тем сильнее разочарование от провала. В то время я пристрастился к поездкам в переполненном утреннем автобусе. Вместе с моим товарищем, едва проглотив на ходу завтрак, мы неслись на автобусную остановку, которая находилась на взгорке Миари. Запыхавшись, мы бежали, словно собаки с высунутыми языками. Знаете, чему особенно завидуют только что приехавшие из деревни молодые люди и что поражает их воображение больше всего? Так вот самый большой предмет зависти для них — это загорающиеся с приходом ночи огни в окнах зданий, нет, даже не огни, а двигающиеся в этом свете люди, а удивительным им кажется то, что в переполненном автобусе, буквально в одном сантиметре от тебя, может стоять красивая девушка. Бывало, ради того, чтобы иметь возможность прикоснуться к руке девушки или даже ощутить её бедро рядом со своим, я целый день катался по городу, пересаживаясь с одного автобуса на другой. В такие дни к вечеру меня даже подташнивало от переутомления.

— Погодите, что вы имеете в виду? — спросил Ан.

— Я как раз хотел рассказать вам про то, как я люблю трепыхание. Вот послушайте же меня! С тем моим другом мы, словно воришки, что режут сумки, протискиваемся в переполненный утренний автобус, становимся около сидящей молодой девушки. Я зацепляюсь одной рукой за поручень и прислоняю голову к задранной руке, пытаясь перевести дух после недавней пробежки. А затем медленно перевожу взгляд на живот сидящей передо мной девицы. Сначала ничего не замечаешь, но проходит немного времени, и, когда взгляд сфокусируется, я могу видеть, как у неё бесшумно поднимается и опускается низ живота.

— Поднимается и опускается… Это же из-за того, что она дышит?

— Ну да, неподвижен только живот трупа. Как бы там ни было, не знаю почему, но глядя на то, как неслышно вздымается живот у этой молодой девушки в переполненном утреннем автобусе, на сердце становится так умиротворённо и хорошо! Я чертовски люблю это шевеление.

— Весьма щекотливая тема! — сальным голосом проговорил Ан.

Его тон разозлил меня. Эту историю я специально берёг на случай, если вдруг мне доведётся участвовать в радиовикторине. Тогда бы на вопрос, что освежает на свете больше всего, я, в отличие от других участников, предлагающих такие варианты как листья салата, майское утро или лоб ангела, ответил бы, что самым освежающим на свете является движение живота.

— Нет, это не пошлость — резко ответил я. — Это — правда!

— А какое отношение имеет непошлое к правде?

— Не знаю. Я, вообще, ничего не знаю о каких-то там отношениях, и, в конце концов…

— А всё-таки, то движение — это движение вверх-вниз, а не трепыхание. Мне кажется, вы ещё не любите то, что называется трепыханием.

Мы снова погрузились в молчание, вертя в руках свои стаканы. «Ишь, паршивец, ну и что, что он не считает это трепыханием, мне всё равно», — думал я. Но немного спустя он проговорил:

— Я тут поразмышлял немного и пришёл к выводу, что это ваше движение «вверх-вниз», всё-таки является одним из видов трепыхания.

— Правда ведь? — Я воспрял духом. — Я же говорю вам, это — трепыхание. И больше всего на свете я люблю живот девушки. А какое трепыхание нравится вам, Ан?

— Нельзя сказать, что это что-то особенное, просто трепыхание само по себе, и всё. Вот м-м-м… например, возьмите, ну скажем, демонстрацию…

— Демонстрация? Демонстрацию? Так значит, вы имеете в виду демонстрацию…

— Сеул — средоточие всяческих страстей. Вы понимаете, что я хочу сказать?

— Не совсем, — с расстановкой ответил я.

И наш диалог опять прервался. На этот раз молчание длилось весьма продолжительно. Я поднёс стакан к губам. Когда я опустошил его, то краем глаза увидел, что Ан, прикрыв глаза, тоже потягивает из стакана. С некоторым сожалением я подумал про себя, что вот и настало время уйти отсюда. В конце концов, всё как всегда. В очередной раз, убеждаясь в правоте своих мыслей, я размышлял, как лучше проститься, сказав: «Ну, что ж, тогда до следующего раза…» или же «Был рад встрече…», как вдруг посреди моих размышлений Ан, допивший свой стакан, осторожно коснулся моей руки:

— Вам не кажется, что всё это время мы говорили неправду?

— Нет. — Мне это начало надоедать. — Может, вы и говорили неправду, а я сказал всё, как есть.

— Просто у меня ощущение, что мы были неискренни друг с другом, — сказал он, моргнув несколько раз покрасневшими глазами под стёклами очков.

— Когда я знакомлюсь с кем-то одного с нами возраста, мне всегда хочется поговорить о трепыхании. Но разговор, не продлившись даже и пяти минут, почти сразу же обрывается.

Я, кажется, понимал, что он имеет в виду, и в то же самое время — не совсем.

— Давайте поменяем тему! — предложил он.

Чтобы поддразнить этого типа, который любит поговорить о серьёзных вещах, а также для того, чтобы воспользоваться правом подвыпившего человека и иметь удовольствие послушать свой собственный голос, я начал:

— В ряду уличных фонарей, что выстроились перед рынком Пхёнхва, восьмой по счёту, начиная с восточной стороны, не горит.

Увидев, как он слегка опешил, я с ещё большим энтузиазмом продолжал:

— …а ещё среди окон шестого этажа в универмаге Хвасин только в трёх горел свет…

Тут настала моя очередь растеряться, так как лицо Ана удивительным образом оживилось, и он торопливо затараторил:

— На остановке Содэмун [52] было тридцать два человека, среди них семнадцать женщин, пятеро детей, двадцать один подросток и шесть стариков.

— Когда это было?

— Сегодня вечером, в семь часов пятнадцать минут.

— А…

Я смутился на мгновение, а затем, наоборот, с бодростью принялся выкладывать всё, как было:

— В ближайшем от кинотеатра Тансонса [53] переулке в первой по счёту урне есть две обёртки от шоколадок.

— Когда это было?

— Четырнадцатого числа в девять часов вечера.

— А на дереве грецкого ореха перед входом в больницу Красного Креста сломана одна ветка.

— В одном питейном заведении без вывески, что находится в третьем переулке улицы Ыльджиро, живут пять девиц по имени Миджа, и их называют в соответствии с тем, когда каждая из них появилась в этом месте — по номерам: первая Миджа, вторая Миджа, третья Миджа, четвёртая Миджа и последняя Миджа.

— Но ведь и другие об этом знают! Я не думаю, Ким, что вы единственный бывали в том заведении.

— И действительно! Я про это даже не подумал. Как-то раз я провёл ночь с первой из них, а на следующее утро она купила мне трусы у уличной торговки, которая ходила поблизости. Так вот, в бутылке из-под вина вместимостью в один тве [54] , которую она использовала в качестве копилки, у неё было сто десять вон.

— Вот это уже другое дело! Вы — единственный обладатель этой информации.

Чувствовалось, что наше уважение друг к другу растёт на глазах.