Чтение онлайн

Она смотрела на него с недоумением: о какой еще старости в будущем он говорит? В ее глазах он и теперь был старик. От выпитого за ужином вина на лице его появилась обычная у него в таких случаях стариковская бугристая багровость, <боковой заем> его - зачес на лысину - растрепался, и плешь предательски поблескивала, как у генерала Кирьякова; набрякшие глаза слезились, но глядели на нее умильно-пристально.

Она улыбнулась и сказала:

– Что же вы свою родовую вотчину за Петропавловку принимаете? Кто вам запрещает жениться, например, чтобы не быть одиноким?

– Благой совет!
– так и подпрыгнул он на стуле, как будто услышал что-то необычайное.
– Вот видите, что значит - один ум хорошо, а два еще лучше! Благой совет!.. Но возникает вопрос: на ком жениться? Может быть, вы мне уж и невесту укажете?

– Вам, кажется, лучше знать невест тут около вас, а мне откуда же?

– Около меня тут!
– подхватил он и даже развел руками, точно был изумлен.
– Вот видите, как вы попали в точку! Около меня тут, это и была мечта моей жизни. Чтобы под межу, под межу непременно!
– пригреб он к себе воздух.
– Это и была моя цель, однако же не достиг!.. Вот луга на Лопани косить летом буду я, а не Таборские, - луга я у них окончательно отобрал, - сказал он победоносно, чего не говорил раньше.
– Но что касается невесты, у них там нет невесты, даже и засиделой... У Говорухи нет, у Титаренки нет, да с ними обоими я в ссоре... были процессы, - я выиграл... У Перекрестовых? С ними, правда, мне тоже пришлось судиться, но это еще и так и сяк... Считается, что у них будто бы невеста на выданье, да ведь она чистая дурища, представьте себе, куда же ее взять? На посмешище людям? И она шепелявит... и, кажется, даже из ушей у нее течет... Бррр!.. А я, я, я?..
– Тут он выпрямился и даже выпятил грудь насколько мог.
– Я еще вполне в своей мужской силе, здоров, умен, и гнездо свое свить еще вполне я в состоянии, и совью! И чтобы в этом вот самом доме детишки мои бегали и кричали, - вот чего я хочу! Вы, кажется, думали, что я тишину люблю? Нет-с! Совсем напротив, ненавижу я тишину! А люблю я, чтоб топали около меня ножонки детские, и чтобы крик был, и чтобы ссоры из-за игрушек, из-за конфет, из-за чего угодно, только чтобы крик и ссоры! Вот это жизнь! А без ссор какая такая жизнь? Прозябание, как у зерна в земле... Удивляюсь я, вы меня извините за нескромность, почему это у вас с Митей деток нет?
– очень понизил он голос.

Елизавета Михайловна ответила спокойно:

– Очень хорошо это вышло, я думаю, что мы пока не обзавелись детьми. Теперь вот я вижу, что мне удалось все-таки спасти Митю не только от смерти, а даже и от инвалидности, а если бы были у нас маленькие, то ведь тогда меня, конечно, не было бы с ним в Севастополе, и он бы непременно погиб от недостатка ухода, до того он был плох. Когда бы вы видели только, сколько от этого погибает несчастных солдат! Ужас! Тысячи! А между тем будь уход, какой следует, их можно бы было спасти так же, как и Митю.

– От недостатка ухода, вы сказали?
– встрепенулся Василий Матвеевич.
– Женского, женского ухода, разумеется!.. О чем же говорю вам и я? Только об этом! Отчего же погибаю и я? Только от этого!.. А я погибаю, Елизавета Михайловна, погибаю!

И он сложил перед нею руки, как складывал, когда молился перед иконой, и глядел на нее умоляюще, как на икону.

– Кто же вам велит погибать, если только вы сейчас не играете какой-то роли?
– наблюдая его, так же спокойно, как прежде, сказала она.

– Чтобы я, я... играл перед вами... роль какую-то?
– изумленным и даже несколько оскорбленным тоном отозвался он.

– Я, например, слышала, что у вас есть и семья в Курске, значит вы не такой уж и одинокий, - продолжала она.

– В Курске? От кого же это вы слышали?
– отшатнулся он.

– Право, не помню уж от кого именно.

– Да, есть, есть семья в Курске, не отрицаю! Но ведь это же обыкновенный мезальянс! У кого же нет таких побочных семей?

Он принял встопорщенно беспечный вид, как уличенный в полнейшем пустяке, а она припомнила вдруг, как ключница Степанида говорила ей о <незаконной> семье Василия Матвеевича, живущей в Харькове, а совсем не в Курске, поэтому совершенно непроизвольно, как бы желая поправиться, протянула она:

– В Харькове?

– А-а, и о харьковской моей семье вам уже насплетничать успели! Та-ак-с!
– И Василий Матвеевич прошелся по комнате петушком и пригладил перед зеркалом свой зачес.
– О курской моей семье вы могли, конечно, узнать от своих родных в Курске или же от хороших знакомых там же, а что касается харьковской, то это уж кто-то вам шепнул из моей милой дворни... И, пожалуй, даже я догадываюсь - кто!

Глаза у него посуровели вдруг и стали очень неприятны Елизавете Михайловне, так что она пожалела, что проговорилась, выдав тем Степаниду. Чтобы задобрить его, она сказала:

– Я понимаю, что вы думаете о такой семье, какую дает только церковный брак.

– Вот именно-с, - буркнул он нелюбезно.

– Чтобы жена ваша жила с вами здесь, помогала бы вам в хозяйстве, разделяла бы все ваши вкусы...

– Непременно-с! Всенепременно!

Он еще смотрел на нее подозрительно, но, видимо, начал уже смягчаться; она же продолжала:

– Если вас томит одиночество, когда у вас так много дел, то сколько девиц и вдов томит оно в тысячу раз сильнее потому уже, что они ничем не заняты.

– Назовите же мне хотя бы одну!
– стремительно придвинулся он к ней.

– Так вот сразу разве можно припомнить?
– улыбнулась она.

– А может быть, у вас есть не то чтобы родная сестра, - такой нету, я знаю, - двоюродная, троюродная, только чтобы на вас похожая, а?.. Есть?.. Разумеется, незамужняя только, подумайте!

Он смотрел на нее с самым неподдельным упованием: это светилось в его глазах, это было в его вытянутой к ней шее, подавшихся вперед плечах, даже пальцах, но ей все-таки пришлось сказать ему:

– Нет, такой не найдется.

– Вот видите!
– отшатнулся он.
– А вы говорите тысячи!
– И даже голос его опал. Однако он не отошел от нее; он добавил проникновенно: - Митя счастливый человек. Он недаром, - вы это знаете, надеюсь, - в сорочке родился.

– В сорочке?
– машинально спросила она.

– Именно, в сорочке... Вот когда вам придется рожать детей, вы узнаете, что это такое - сорочка.

– Вы меня спрашивали о двоюродных моих и троюродных сестрах, но если бы они и существовали на свете, то ведь у них ни у кого не было бы в приданом имения, как не было его и за мной, - не совсем без умысла сказала Елизавета Михайловна.

– Вы, вы лично, такая, как вы есть, стоите большу-щего имения! горячо отозвался на это Василий Матвеевич.

В это время донесся из спальни голос Дмитрия Дмитриевича:

– Ли-за!

И она тут же встала и вышла, поспешно простясь со старым холостяком, отнюдь не обремененным двумя своими семьями в двух соседних губернских городах, Харькове и Курске, но мечтающем о третьей семье, в Хлапонинке.

II

А Хлапонинка все-таки не хотела верить даже и <дружку> Дмитрия Дмитриевича Терентию Чернобровкину, что сын их бывшего помещика, раненый офицер, приехал сюда только на поправку. Впрочем, и сам Терентий этому не верил. Он оставался при прежних мыслях, что в барском доме теперь идут затяжные разговоры только о той доле имения, которая должна бы принадлежать племяннику, но перехвачена у него из рук ловким на эти дела дядей.

Однажды в тихий светлый день Дмитрию Дмитриевичу вздумалось пройтись по дороге к деревне; дорога же была очень веселая на вид: накатанная полозьями, она ярко лоснилась и золотела на солнце. Конечно, Елизавета Михайловна шла под руку с ним. Терентий же в это время, взгромоздясь на большой омет, сваливал деревянными вилами-тройчатками солому вниз, где стояли сани.

Увидев бар, когда они были еще далеко, он сейчас же соскользнул с омета, отряхнулся поспешно и пошел наперерез им.

Говорить с ними ему было о чем: как раз в этот день утром до него дошло через дворню, что его, как и Тимофея <с килой>, хотят поставить в сдаточные по ополчению.