Чтение онлайн

Слух этот, правда, показался ему дурацкой шуткой, - он считал себя вполне <справным> мужиком, каких невыгодно помещикам отдавать в солдаты, да и действительно был таким. Он только посмеялся в бороду, когда это услышал, но думал все-таки вечером зайти в контору, к бурмистру, спросить.

Теперь же, увидев Дмитрия Дмитриевича с женой на дороге, он даже подумал, не к нему ли идут они по этому делу, и почувствовал вдруг, что плохо греет его старый армяк.

Дойдя до <дружка>, он уже не протянул ему руку, как хотел было сделать; он крепко зажал в ней свою шапку и низко согнул спину, здороваясь: по тому смущению, какое зорко высмотрел он на лицах обоих, подходя, он понял вдруг, что слух-то ведь верен. Он даже не решился теперь назвать <дружка> по имени-отчеству.

– Барин! Что это, говорят, будто в ополченцы меня?..
– проговорил он кое-как и впился глазами в обоих.

– Да, брат Терентий, слыхал это и я тоже, - ответил Дмитрий Дмитриевич, остановясь, а Елизавета Михайловна тут же постаралась по-женски смягчить слова мужа.

– Еще неизвестно пока... Может быть, Василий Матвеевич передумает.

– За что же, батюшки мои? Ведь четверо ребятишек... как же это? бормотал непослушными заледеневшими губами Терентий, глядя на нее, и она снова попыталась его успокоить.

– Да ведь о манифесте говорят еще только, что будет, а может быть, его и не будет?

– Как же так не будет?
– серьезно поглядел на нее Дмитрий Дмитриевич.
– Он должен быть... Откуда же иначе... откуда взять пополнения для армии?

– Неужто ничего нельзя сделать?
– спросил его Терентий.

– По газетам выходит, что иначе нельзя... Союзники шлют и шлют войска в Крым... Шлют и шлют... Десятками тысяч... Как же нам быть? Надо, значит, и нам тоже, - ответил Дмитрий Дмитриевич, не поняв, что он спрашивает его о своем деле.

Его поправила Елизавета Михайловна, добавив:

– Мы, конечно, попробуем отговорить Василия Матвеевича... Четверо детишек маленьких, - как же можно? Неужели не найдется еще кого, более свободного?

– Найдется, барыня! Десятка полтора найдется совсем свободных! Явите милость божецкую, поговорите!
– смотрел теперь уже только на нее Терентий испуганными, жалкими глазами.

Они не пошли дальше. И у него и у нее явились одинаковые мысли, что там, в деревне, они услышат еще несколько жалоб и просьб исхлопотать что-нибудь, за кого-нибудь замолвить слово... Не обещать поговорить было нельзя, конечно, говорить же с таким, как Василий Матвеевич, и ему и ей было трудно.

О Терентии все же зашла речь в тот же день за обедом, и начал ее Дмитрий Дмитриевич.

– Дядя, у меня к тебе просьба, - сказал он твердо.

– А-а!
– протянул удивленно дядя, так как это была первая просьба со стороны его обычно молчаливого племянника.

– Просьба такого рода... Ты говорил, что поставишь в ополченцы Терешку...
– Тут он зашевелил пальцами и вопросительно поглядел на жену.

– Чернобровкина, - подсказала Елизавета Михайловна.

– Ага! Та-ак-с!
– подмигнул понимающе Василий Матвеевич.
– Говорил я насчет Терешки, да-с.

– Так вот моя просьба: нельзя ли его все-таки... оставить на тягле... заменить кем-нибудь другим, а?

– Угу!
– промычал довольно Василий Матвеевич, опустив глаза в тарелку с супом: он как будто давненько уже ожидал этого именно разговора; недели две прошло со дня его приезда из Курска, где он узнал насчет ополчения. Другим, говоришь, заменить? Чем же плохой из него ополченец может выйти?

Тут дядя посмотрел на своего племянника-офицера недоуменно-вопросительно, точно он был член приемочной комиссии и браковал его сдаточного.

– Неплохой... Даже отличный... Если бы все помещики дали таких, чего бы лучше!

– Ну, вот видишь, вот видишь!
– так и просиял дядя.
– Я стараюсь, не щадя сил и средств, я всячески готов содействовать! А ты, сам пострадавший за веру-царя-отечество, ты вдруг хочешь почему-то сбить меня спанталыку!

И дядя поднял торчком узкие плечи в знак изумления.

– Да ведь у него, у Терентия, четверо детей, - напомнила Елизавета Михайловна.

– А у другого, у Тимофея, разве не четверо детей тоже? Что же, я и его должен оставлять на завод?
– игриво обратился к ней Василий Матвеевич.

– Как так? Неужели у него тоже четверо?

– Вот видите! А вы и не знали! Об этом просите меня, а другой что-то вам совсем уж не интересен. Правда, пока еще четверых у Тимофея нету, но четвертый уже в ожидании: вот-вот... Баба его последний уж месяц донашивает, - подмигнул Василий Матвеевич.

– Как хотите, а это бесчеловечно с вашей стороны!
– решительно сказала Елизавета Михайловна и положила ложку.

– Пу-стя-ки-с!.. В порядке вещей... Кушайте, пожалуйста, не волнуйтесь!
– так же игриво отозвался Василий Матвеевич.
– Ополченцы, по-моему, должны быть люди степенных лет. Это ведь не то, что солдаты. Их не на двадцать пять лет берут, а только на эту вот войну. А кончится война, кому охота будет их зря кормить? Сейчас же их по домам, и мои опять ко мне явятся: наш атлас не уйдет от нас.

– Хорошо, если явятся, - сказал Дмитрий Дмитриевич.
– Могут и там остаться.

– Тогда уж будет моя потеря: жертва моя, так сказать, на алтарь отечества... И никто не возместит ничем, я справлялся, - ничем и никак... Терпи, помещик! Выноси на своих плечах!

– Я еще в Симферополе слышала, будто иные помещики давали вольные семьям убитых солдат, - сказала Елизавета Михайловна.

– Что-о? Вольные дают?
– испуганно поглядел на нее Василий Матвеевич.
– Ну, это уж какие-то слабые умом или миллионеры, которым некуда девать добра! Те, конечно, все могут... Даже по снегу летом ездить! Дворцы в одну ночь строить!..

Он оказался так растревожен этими <вольными>, что пришлось на время заняться только супом. Но, дав дяде достаточно времени, чтобы прийти в себя, Дмитрий Дмитриевич снова заговорил о Терентии.

– Тимофей, кажется, одних лет со мною, но я его что-то не помню... А Терентий, Терешка-казачок, как же можно! Он был мой товарищ детства, этот Терешка...

– Угу, - неопределенно промычал дядя, наблюдая его исподлобья.

– Да ведь Тимофей к нам и не обращался, - добавила к словам мужа Елизавета Михайловна.

– Ну да, да, - а Терентий обращался, и не один раз!
– живо подхватил дядя.
– Как же, как же, скажите, пожалуйста, - <товарищ детства>!

В тоне, каким это было сказано, и в презрительной ужимке при этом показалось кое-что обидное Дмитрию Дмитриевичу, но он постарался сдержаться.

– Да вот, что поделаешь... Других товарищей детства у меня тут не было... особенно в зимнее время... так сложилось... Одним словом, ты бы очень меня одолжил, дядя, если бы оставил его...

Елизавета Михайловна догадалась, что кто-то уж постарался передать Василию Матвеевичу, чуть только он приехал тогда из Курска, что без него заходил в дом поговорить с ними Терентий, сначала один, потом даже с женой, и это именно почему-то чересчур встревожило и возмутило дядю. С тою способностью к мгновенным догадкам, какая присуща женщинам, она начала понимать также и то, почему Василий Матвеевич сдает Терентия, и ожидала только намека с его стороны, чтобы утвердиться в своей догадке.