Чтение онлайн

И намек этот тут же был сделан.

– Пусть даже и товарищ детства был он твой, Митя, - об этом не спорю, - враждебно глядя почему-то, заговорил Василий Матвеевич, - однако же ты его знавал только в детстве, а какой гусь теперь из него вышел, это уж ты предоставь знать мне, вот что-с! Я его и то уж терпел долго, - другой бы не стал, - другой давно бы уж этого тпруську взял на хо-ро-о-ший налыгач, да-с!.. Он, должно быть, именно с детства и привык тут, в людской, не в свои дела вмешиваться да этой своей привычки милой и на деревне не оставил... Нет, нет, это уж решено и подписано, и быть по сему: пускай-ка в ополченцах помарширует, и ему польза и мне не вред... И давай-ка уж, сделай милость, больше мы о нем говорить не станем.

Он налил себе стакан вина и взялся было за стакан племянника, но тот довольно резким движением руки отвел его руку, сказал:

– Не нужно.

– Угу?
– полувопросительно отозвался дядя, племянник же продолжал с горечью:

– Я думал, что для тебя что же тут такого... Полнейший пустяк мою просьбу исполнить... а ты вот почему-то не хочешь... Между тем я ведь ему слово дал!..

– Слово дал?
– Василий Матвеевич глотнул вина и заговорил раздельно, отчетливо: - Во-первых, напрасно ты давал слово, но я-то, конечно, в этом не виноват... А во-вторых, твое слово - это слово офицера из дворян, а дал ты его кому?
– Хаму!.. Хаму, который стоит между нами с черным котом под мышкой... Да, пожалуй, уже этого черного кота и пустил между нами, а?

– О каком это он коте черном?
– удивленно обратился к жене Дмитрий Дмитриевич.

А Василий Матвеевич, не теряя времени, поспешно глотал в это время вино, наблюдая при этом их обоих сквозь узенькие щелки глаз; когда же допил, наконец, то поставил стакан, стукнув им так, что чуть не вышиб дна.

– Довольно!
– выкрикнул он вдруг.
– Довольно в молчанки играть! Вы, сударыня, Елизавета Михайловна, как я о вас слышал и раньше, - слава богу свет не без добрых людей!
– оказались особой очень, как бы это выразиться, дальнозоркой, что ли, но мы с вами должны уже теперь объясниться начистоту... А также и с тобою, Митя... Да, да, извольте, извольте-с, я от чистоты не прочь! Я, признаться, только о чистоте всегда и мечтал тут вот, про себя, втихомолочку... Но что же, однако, вышло из всех этих моих мечтаний скромных?
– А вот что именно-с. Я получаю однажды эстафету, из которой узнаю, что ты, Митя, тяжело ранен, нуждаешься в продолжительном лечении и прочее... <Тяжело> же, это что собственно значит, когда пишут по-родственному? Ведь не чужому же кому писано, а дяде родному! <Тяжело ранен>– это нужно было понять так, как я и понял: <Еле-еле можаху, и дай бог довезти в живых, а уж похороним его на родном кладбище, возле отца с матерью...> Вот что только, это значить могло, - единственно!

– Дядя!
– возмущенно остановил его Дмитрий Дмитриевич.

– Знаю, что я тебе дядя, потому-то и говорю так, и прошу меня не перебивать, а дослушать, - вразумительно отозвался Василий Матвеевич, даже ладонь выставил в его сторону; потом он налил себе еще вина и продолжал в прежнем взвинченном тоне: - О жене же твоей я наслышался в Курске когда-то, что и красива-то, - вполне согласен с этим!
– и умна-то, - тоже согласен, - и вообще, - согласись теперь и ты со мной, - должен же я был после этого захотеть посмотреть на свою родственницу, которую ты от моих глаз скрывал несколько лет? Вот я ввиду всех обстоятельств этих и послал ответную эстафету, а как же я мог бы сделать иначе?.. Послал и жду. С большим нетерпением ждал я вашего приезда, Елизавета Михайловна, поверьте! И, кстати, ваше здоровье!

Он кивнул ей и отпил сразу полстакана.

Дмитрий Дмитриевич переглянулся в это время с женой, и та сделала ему едва заметный знак ресницами, означавший: <Держись спокойней! Не выходи из себя!>

– И вот, наконец, приехали вы, - продолжал Василий Матвеевич, - и я с первого же дня понял, что я... обманут!

– Как так обмануты?
– строго спросила Елизавета Михайловна.

– Ах, в самом лучшем смысле, дорогая!
– тут же ответил Василий Матвеевич, впрочем, не улыбнувшись при этом.
– В отношении Мити оказалось, что вы... несколько преувеличили. Во-первых, не рана, - это с одной стороны, - не рана, а только контузия, во-вторых, с другой стороны, ничего и тяжелого не было.

– Было!

– Может быть, но крымская медицина постаралась, и мы-то уж этого не увидели... Не сомневаюсь, я не сомневаюсь, Елизавета Михайловна, что вы были сами введены в заблуждение, а меня ввели в оное заодно с собой. Но если бы даже было и иначе...

– Как же именно иначе?

– Предположим только! Сделаем предположение, что тут именно вы и проявили свою дальнозоркость... или это, кажется, называется дальновидность, но не один ли это русский язык?.. Итак, предположим, что вы имели в виду, собрав обо мне сведения стороною, следующую картину. Живет, мол, одинокий, как палец отрезанный, так называемый Василий Матвеич Хлапонин, дядя вашего мужа. Когда-то случилось так, что к нему, на вполне законном, разумеется, основании, перешла часть имения - Хлапонинки, принадлежавшая вашему свекру, как мы бы теперь говорили, если бы был он жив, а моему брату...

Сказав это, Василий Матвеевич допил второй стакан и вытер усы салфеткой; он как будто ждал, не раздадутся ли возражения, но ничего не раздалось. Оба слушателя смотрели на него в высшей степени внимательно, и только. Ему оставалось продолжать, что он и сделал.

– Сидит он, то есть я, как старый сыч или хрыч, - так могли вы думать, - и неужели же так-таки никаких родственных чувств у него не шевельнется и он не скажет нам: <Вот она - Хлапонинка, родовая вотчина наша! Не расточил, а даже кое-что присовокупил к ней, кое-где округлил, что у нее запало, привел в откормленный вид... Поселяйтесь навсегда тут, дети мои, плодитесь и размножайтесь, населяйте землю сию и господствуйте над нею!>

Дмитрий Дмитриевич кашлянул и так поглядел на своего дядю, что Елизавета Михайловна вынуждена была снова остановить его, теперь уже не только движением ресниц, но и бровей. Он взял в обе руки вилку и нервно начал играть ею, а дядя продолжал, как бы не замечая:

– Таково могло быть одно предположение, однако человек всегда, когда идет на то или иное дело, выдвигает по крайней мере еще и другое и третье... Другое же ваше предположение было такое, друзья мои!.. (Тут голос его зазвучал зловеще.) Допустим, что не расчувствуется хрыч или сыч и ничего такого сентиментального не скажет, тогда-а... тогда мы начнем действовать иначе! Тогда мы подберем себе всяких этаких свидетелей и очевидцев и начнем-ка мы дело в суде... благо есть у нас на примете Терешка...

– Ну, ты как хочешь, а я больше не желаю слушать подобное!
– крикнул жене Дмитрий Дмитриевич и, бросив вилку, поднялся.

Привыкшая следить за каждым его движением, Елизавета Михайловна заметила, что поднялся он так, как мог подниматься только до своей контузии, - быстро, молодо, а вилку перед этим отшвырнул левой рукой, а не правой, тою самой левой рукой, которая как бы навсегда отвыкла от всяких вообще жестов, не только от сильных.

И в голосе ее было, пожалуй, больше радости за своего Митю, чем презрения к его дяде, когда она, поднявшись тоже, сказала ему сдержанно:

– Низкий и жалкий вы человек!

– А-а! Вот уж вы на каком наречия заговорили!
– отозвался Василий Матвеевич, как будто даже довольный тем, что довел ее до <такого наречия>.

– Как это могли вы вообразить, что нам нужно имение?
– изумленно продолжала она.

– О-о! Скажите, пожалуйста! Не нужно?
– так и подскочил он, шутовски перекрутившись на одном правом каблуке.

– Пойдем, Лиза!
– сказал Дмитрий Дмитриевич.

– Батарейным командиром быть, это, конечно, стоит моего имения, ядовито заметил Василий Матвеевич.
– Но если вы не хотите имения, то, может быть, вы не откажетесь от лошадей моих ехать на станцию?

– Нет, откажемся!
– крикнул Дмитрий Дмитриевич.
– Мы возьмем лошадей у кого-нибудь на деревне, но на твоих больше уж не поедем!

– Так вот что я от тебя услышал за мою хлеб-соль вместо благодарности?
– притворно горестно покачал головой Василий Матвеевич. Хорош племянничек!

– Дядюшка, дядюшка хорош!
– крикнул Дмитрий Дмитриевич и, обняв Елизавету Михайловну за плечи левой рукой, сказал ей: - Пойдем-ка, Лизанька, собираться ехать в Москву! И подсчитай, сколько мы с тобой могли ему стоить - из Москвы вышлем!