Чтение онлайн

— А как она называется, ты знаешь? Нет? И я нет!

Над головой, заслоняя звезды, прострекотали «кукурузники», они летели туда, к фронту, где разгоралось зарево. Красная ракета взмыла над лесом, ненужная здесь, нелепая, как случайный выстрел. В глубине урочища, на гравийном шоссе, гудела машина, вроде бы буксовала. Прелью, перегноем пахло от земли, от пня. Ветви у березы — до земли, стебли полегшей желтеющей травы были как космы.

— Ты не озябла? — спросил Сергей, плотнее укутывая Наташу в шинель.

— Нет, — сказала она, прижимаясь. — Так какую же звезду мы выберем?

— Давай в следующий раз найдем Северную корону. Хотя это, кажется, не звезда, а созвездие.

— Северная корона — звучит!

— Тебе нравится? И мне.

Сергей отыскал под шинелью ее пальцы, пожал. Ответное пожатие. И кажется: он давным-давно знает эту жесткую, шершавую, надежную руку.

— А тебе сколько лет, Сереженька? — вдруг спросила Наташа.

— Двадцать.

— И мне двадцать. Мы одногодки!

— Но все равно я — старший.

— Почему?

— Мужчина! Глава семьи… Тебе холодно, ты дрожишь?

— Я дрожу не от холода. Пойдем домой.

Она сказала — домой? Будет у них когда-нибудь дом, и они будут возвращаться к себе с работы, или из гостей, или из командировок, или с прогулки. К себе домой.

И они пошли к палатке.

В ней было сумрачно, мглисто — луна ушла, в окошке мельтешили ветви. Трещал заползший на тепло сверчок. Неизвестно отчего позвякивали пузырьки в шкафчике. Неподалеку залаяла, завыла собака: в урочище бродят бездомные, одичавшие псы, злобные и кровожадные.

— Сереженька, скоро рассвет?

— Еще не скоро.

— Я не хочу рассвета.

— И я не хочу.

Она вышла проводить его, когда забрезжил свет. Было пасмурно, зябко, на траве — иней.

— Кончилось лето, — сказала она, — Береги себя, не суйся понапрасну под пули. Я постараюсь прийти к тебе.

— Смотри не промочи ноги. Одевайся потеплее. Плащ-палатку сверху надевай. Может быть, и я выберусь к тебе.

В полдень пришел Наймушин — хмурился, подкручивал усики, говорил глухо:

— Вы не велели мне приходить. Но выслушайте… Я виноват… Так получилось… Поймите: я чувствую не только свою вину, но и то, что полюбил вас. За эти месяцы убедился, проверил себя. Будьте моей женой!

— Я не могу, — сказала Наташа.

— Вы ко мне равнодушны? Или не можете простить?

— Счастливые не помнят зла. А я очень счастливая.

— Вы кого-то любите?

— Люблю.

Наймушин опустил голову. «Так тебе, Василий Наймушин. Разлетелся — жених. Второй раз от ворот поворот. Не достаточно ли?»

— Ну что же, Наташа, мне больше сказать нечего. Прощайте.

— Прощайте, — сказала она.

Он шел, сбивая тросточкой засохшие головы репейника, и думал: кто же этот, ее возлюбленный? Он видел ее несколько раз с высоким, худеньким, белобрысым младшим сержантом. По-моему, Пахомцев его фамилия? Благодарность ему еще объявлял. Неужели он? А впрочем, для меня не важно, кто этот человек, важно, что он есть. Ну и люби на здоровье. А обо мне ты еще услышишь. И возможно, пожалеешь. Без любви спокойнее. Переболеем, будем воевать!

Дождь лил шестой час подряд. На занятия старший лейтенант Чередовский притащил сумку немецких гранат, разложил их:

— Кто объяснит типы, боевые свойства, способы употребления? Есть желающие?

Молчание.

— Хорошо, — сказал Чередовский. — Хорошо — в смысле плохо. Гранаты — это «карманная артиллерия», незаменимы в ближнем бою. В том числе и трофейные. Слушайте и смотрите сюда…

После занятий Чередовский ушел. В блиндаж спустился Пощалыгин — отстоял на посту, мокрый с головы до пят, на подошвах — наросты грязи, налипшие листья. Гукасян отослал его назад:

— Железка прибита у входа. Специально, чтоб соскребать грязюку. Что?

Пощалыгин, ворча, удалился. Вернулся улыбающийся:

— Товарищ старшина, разрешите повеситься?

— Вешайся, остряк.

— Посушим драп-дерюгу!

Пощалыгин снял плащ-палатку, шинель, повесил на гвоздях на столбе у печки. Заботами старшины в центре блиндажа установлена бочка-печка. Она дымит, но тепло дает. От развешанных шинелей и плащ-палаток пар. У печки гнут спины ротный сапожник и ротный портной. Шубников катает, мнет хлебные шарики и, как знаток сапожного искусства, говорит:

— Чичибабин, разуй глаза. Кто ж так сучит дратву? Где тебя учили, горемыку?

— Я не горемыка, товарищ младший сержант, — отвечает Чичибабин. — И я не напрашивался в сапожники. Старшина определил на сегодняшнее число, я исполняю. Как могу. Лучше можете — вот вам колодка, дратка, шило…

— Чичибабин, Чичибабин, я же командир отделения, у меня свои обязанности, — вздыхает Шубников и отправляет в рот катышек.

Пощалыгин спрашивает:

— А зачем ты из хлеба шарик катаешь? Рубай натуральный!

— Представь, мне так больше по нутру.

— Погреться бы! — говорит Пощалыгин. — Товарищ старшина, скоро будут наркомовские сто грамм выдавать?

— Когда положено, тогда и выдадим. А тебе только бы пить, Пощалыгин.

— Точняком, сильно слабый я на водку. У нас, в городе Чите, товарищ старшина, возле завода — чайная, покрашена в зеленый цвет. Там перцовка, сибирские пельмени… Что может быть завлекательней?

— Завлекательней может быть армянский коньяк три звездочки и форель. Ты слыхал, что такое форель? Это рыба из озера Севан, там на берегу ресторанчик. О, Армения! Ты слыхал, что такое Араратская долина? Море виноградников! А что такое Арарат? Это священные для армянского народа горы — Большой Арарат и Малый. На Малом снег тает только в июле, на Большом — круглый год не тает!

— Надо же! — говорит Пощалыгин.

— Что надо? — Гукасян спохватывается. — Ты меня опять разболтал, Пощалыгин. Займись делом.

Солдаты отдыхали: кто писал письма, кто читал книжку, кто дремал, кто сушил портянки. И почти все разговаривали.

Сергей лежал на нарах, и до него долетали эти разговоры:

— Не брешу, вот те крест. Бомба рванула, танк опрокинулся вверх днищем, а я рядом в окопе — хоть бы хрен.

— Сказал бы тебе, да неохота.

— Скажи, скажи.

— Да ладно вам… Вот в Ростове до войны было! Жулики вели подкоп под здание Госбанка, а попали не под хранилище с деньжатами, а под комнату милиции. Смехота!