Чтение онлайн

— Смехота. Жуликов посадили?

— По десятке каждому. Это — из левого угла.

— Обожал я ее чрезвычайно. Не ел, не спал, все дышал на нее. И отправились мы в субботу вечером в парк. Присели на скамейку. Я сам не свой, опасаюсь дотронуться пальцем, а она заявляет: «Костик, поцелуемся. Только обожди, я вытру губную помаду, а то перепачкаю тебя». И это, ребята, убило у меня все. Отрезало!

— Чувствительная слишком у тебя натура.

— Слишком…

— А вот у меня был случай. После госпиталя дали отпуск. Подался я в свою Вологду. Сижу однажды дома, сумерничаю, слышу — стук в дверь. Кричу: «Войдите!» Никто не входит — снова стук. «Войдите!» Никого, а стучат. Обозлился я, распахнул дверь: «Какой дурак забавляется?» — и остолбенел: стоит мой однокашник Фомка Пересветов, без рук, вот так — по локти. Не мог он, стало быть, дверь-то открыть, стучал ногой…

Это — из правого угла.

А это из центра, от печки:

— Теща у меня жуткая чистюля. Посудите: ходит по комнате, принюхивается: «Чем-то нехорошим пахнет. Леша, где твои грязные носки?» — «На мне». — «Помой ноги, постирай носки». — «Есть, помыть ноги!» Опять тыкается по углам, внюхивается. «Леша, весь искупайся». Искупался, а вонь — прежняя. Оказывается, тесть купил сыр рокфор и положил в шкаф. Сыр этот, как известно, вонючий до невероятия.

— Теща — это движущая сила истории! Добрая теща — жив человек, злая — погибель. Моя, к примеру, теща была добрейшая старушка, по субботам, после баньки, чекушку мне выставляла!

— Приятель был, Славка Шевкун, скупердяй, жила. И постановили мы его наказать. Но какое может быть для Славки высшее наказание? Приперлись мы к нему в гости, три лба. А предварительно глотнули подсолнечного масла. Сели за стол, пьем-закусываем. По рюмке, второй, третьей, четвертой… Пьем, пьем, и ни в одном глазу. Славка таращится на нас, достает другую бутылку, еще, еще… Он уже упился, а мы — как стеклышко. Славка посылает жену в гастроном за водкой, нам орет: «Пейте, ешьте и меня!» Накрыли мы его крепенько!

— В запасном полку, в Ижевске, точно такой был жмот. Старшина. Старшины знаешь какие? Товарищ старшина Гукасян, вас это не касаемо!

— До войны я выступал за сборную Омска, первый разряд по волейболу. Что в защите, что в нападении. Двойной блок пробивал. Крюк у меня был отработан… А сейчас — пшик, в правой ручке осколок погостил, не та уже ручка…

— А я баскетом увлекался. В школе за сборную класса играл.

— Класса? А то — сборная города! Разница? К тому же баскетбол мне не нравится: жесткая, силовая игра.

Разговоры наслаиваются друг на друга, обрываются, вновь возникают, доносятся то обрывки, то целые монологи. Сергей любит эту солдатскую перекидку словами, в ней выступают какие-то новые черточки знакомых людей, Сергеи любит этих людей и желает, чтоб они были так же счастливы, как и он.

Все разговоры перекрывает Пощалыгин: — Товарищ старшина, разрешите обратиться? Разрешите ваш патефончик? Я раздобыл одну пластиночку, прокрутить бы…

Гукасян в нерешительности. Но кругом просят: «Товарищ старшина, давайте послушаем пластинку», — и он ставит на стол темно-красный обшарпанный патефон образца тридцать шестого года, Коломенский завод.

Пощалыгин кладет на диск пластинку, заводит пружину, опускает мембрану. Хрип, сип, треск — и томный женский голос:

Скребет игла, шипит заигранная пластинка, и томно поет женщина.

Солдаты слушают. Слушает Сергей, он не забыл эту пластинку, а пора бы забыть. Все помнится. День рождения Аллы, ей исполнялось шестнадцать. И среди гостей — он, школьный товарищ. Отец Аллы сказал: «Нуте-ка, молодой человек, садитесь с Аллой», — и он весь вечер просидел с ней, пил вместо вина лимонад и касался ее руки. А с тумбочки Клавдия Шульженко пела: «Ты помнишь наши встречи…» Он купил эту пластинку и накручивал у себя дома до одурения — счастливая пластинка! Было это. Очень давно. В Краснодаре. Милый город Краснодар! Помнится: палисад, летняя печурка, пахнущие ванилью мамины ладони. А как-то эти руки держали скрученное полотенце, и оно гуляло по его спине: мальчишья ватага гоняла в казаков-разбойников и очутилась в чужом саду… Потом мама плакала, гладила его волосы, а ему было стыдно признаться, что скрученным полотенцем совсем не больно, вот отцовский ремень — это да. Но когда отец его наказывал? Давным-давно.

Пощалыгин трижды прокрутил эту песенку, затем перевернул пластинку.

— Сколько можно? — сказал Гукасян. — Вот если б марш…

И он закрыл крышку и унес патефон.

Распахнулась дверь, впуская сырость, брызги, холод, — и в блиндаж протиснулась полусогнутая фигура, измокшая, иззябшая, чихающая.

— Что за мокрая курица? — сказал Пощалыгин и вдруг заорал: — Чибис? Аркаша? Двухголовый?

Фигура распрямилась — Чибисов, худющий, жилистый, безбровый! Пощалыгин затормошил его, облапил. Подошли Курицын, Захарьев, Шубников, Гукасян, Сергей. Пожали руку, похлопали по плечу.

— Какими судьбами, Двухголовый?

— Ты не переменился, Георгий, — сказал Чибисов, улыбаясь. — Всякие прозвища…

— С прозвищами завязал. Это так, по старой дурости тебя обозвал. Больше — зарок. Чибисом буду звать. Полюбовно, уважительно. Так какими судьбами?

— В роту вернули.

— Что, надоело в полковых тылах? — спросил Шубников.

Чибисов пожал плечами:

— Я солдат. Куда пошлют, там и несу службу.

— Комдив подчищает тылы, — сказал Гукасян, — Издал грозный приказ: всех, которые числятся за ротами, поставить в строй, в строю нехватка людей. Парикмахеры, писаря, фотографы, художники, ансамблисты и прочие нештатные…

— А агитировать сызнова будешь? — спросил Пощалыгин.

— Обязательно.

— Чибис в своем репертуаре. Ну агитируй…

Эх, и кисло совершать марш по этакой погодушке! Сеяла морось. Комья грязи налипали на обувь. Сивер гнал низкие тучи — на небе ни проблеска. Березы в желтом и светло-зеленом лишайнике табунились в роще, а одна отбежала от них на взгорок — зябко ей, одинокой, на ветру. Дубы роняли на раскисшую землю созревшие желуди. Осинник трепетал листвой, срывались круглые листочки, словно надраенные медные пятаки.

В низине — озеро, колыхались метелки бурого камыша. На берегу мельница из дикого камня, жернова. Повыше Мельникова изба, полупорушенная. За озером речка, чистая плотная вода: отмершие водоросли опустились на дно, поглубже ушла и рыба. С берега на берег перекинулся деревянный мост, его ремонтировали саперы.

Дождь ненадолго прекратился, а лес под порывами ветра шумел. К вечеру опять посыпал тягучий холодный дождь и сыпал всю ночь. Ударил утренник, и покрывшиеся на морозце ледяной коркой деревья звенели, трещали, при ветре клонились до земли, обламывали ветки — до восхода солнца. В октябре еще бывает теплое солнце!

Зазуммерил телефон, связист передал Наймушину трубку.

— Комбат, привет из Белоруссии!

— Кто это? — спросил Наймушин, догадываясь, кто звонит.

— Орлов. Я с ротой Чередовского, перешли белорусскую границу. Событие?

— Поздравляю. И я скоро буду на белорусской земле, передвину КП, — сказал Наймушин и подумал: «Неуставные обращения, приветы, гражданские замашки — Орлов неисправим».

А спустя десять минут позвонил Чередовский и доложил: майор Орлов тяжело ранен, срочно эвакуируем в санроту или прямо в медсанбат.