Чтение онлайн

сквозь проем застекленной двери виден сад со

статуей нимфы. Огромный ковер из Савонри сво­

ими яркими красками затмевает все остальное.

Мальчика в воротничке звали Анатоль, а мо­

жет быть, Гюстав или Анатоль Гюстав (неизвест­

но, один или два сына супругов умерли

молодыми). Гюстав покинул сей мир холостяком и

доктором права в возрасте двадцати девяти лет.

Его имя значится в документе, касающемся благо­

творительного учреждения, в создании которого

Дюфрены приняли участие десять лет спустя. Ана­

толь, если предположить, что он существовал, ни­

где не упомянут. «Воспоминания» деда обходят

197

молчанием этого усопшего или усопших, единст­

венной наследницей которых стала Ноэми. До­

стойная Александрина Жозефина, напротив,

представлена в записках как «лучшая из жен­

щин». Мой отец никогда не говорил ни о дяде (а

может, их было двое), умершем слишком рано,

чтобы отец мог его знать, ни о «лучшей из жен­

щин», хотя она, кажется, дожила до начала

XX века. Нет нужды посещать некрополи Восто­

ка, чтобы научиться забвению.

Не из любви к красочным сценам я остановила

читателя перед двумя этими портретами, где пред­

меты почти столь же важны, как и люди. По прав­

де говоря, всякое общество, каким бы оно ни

было, основано на обладании вещами. Многие из

тех, с кого писали портреты, всегда требовали,

чтобы рядом с ними были изображены любимые

безделушки, точно так ж е , как во времена древ­

ности они потребовали бы, чтобы их положили

вместе с ними в могилу. В каком-то смысле часы

и ковер Александрины Жозефины ст оят шлепан­

цев на деревянной подошве, зеркала и супруже­

ской кровати Арнольфини. Но модели Ван Эйка

жили в эпоху, когда предметы были еще значимы

сами по себе. Шлепанцы и кровать символизиру­

ют интимность супружеской жизни, почти магиче­

ское зеркало запотело от того, что оно видело или

однажды увидит. На наших портретах, напротив,

интерьер есть свидетельство эпохи, где «иметь»

возобладало над «быть». Ноэми выросла в кругу,

где прислуга должна «знать свое место», где не

держат собак, потому что собаки пачкают ковры,

198

где не сыплют птицам крошки на подоконник, по­

тому что птицы пачкают карнизы, где нищим на

Рождество подают милостыню, не пуская их за

порог из боязни вшей и парши. Ни один ребенок

«из народа» не играл в чудесном саду, ни одна из

зловредных книг, нападавших на «правильные

теории», не допускалась на полки красивой биб­

лиотеки. Для этих фарисеев, считавших себя

христианами, принцип «люби ближнего, как само­

го себя» хорош тогда, когда о нем вещает священ­

ник в проповеди. Те ж е , кто алчут и жаждут

справедливости, — бунтовщики, которые кончат

на каторге. Никто не рискнул сказать Ноэми, что

богатство, которым ты не поделился, есть форма

злоупотребления, что обладание бесполезным —

излишне. Она почти не задумывается над тем, что

когда-нибудь умрет, но знает, что после смерти

родителей унаследует их состояние. Она не знает,

что любая встреча с кем-нибудь, будь то мусор­

щик, остановившийся у ворот дома 26 по улице

Маре, должна быть праздником доброжелательст­

ва, а то и братства. Никто не сказал ей, что вещи

заслуживают того, чтобы их любили самих по се­

бе, вне зависимости от нас, их непостоянных вла­

дельцев. Никто не научил ее любить Бога,

который в лучшем случае считался в семье своего

рода небесным председателем Дюфреном. Никто

даже не научил ее любить себя. Верно, что мил­

лионы существ находятся в подобном положении,

но у многих из них какое-то качество, какой-то

дар все же произрастают на этой неблагодарной

почве. Ноэми не выпало такой удачи.

199

Она добродетельна в том отвратительном уз­

ком смысле слова, который оно приобрело в ту

эпоху, когда употреблялось только применитель­

но к женщинам, словно для женщины доброде­

тель была связана лишь с определенной частью ее

тела. Г-н де К. не будет обманутым мужем. Была

ли она целомудренна? Только ее простыни могли

бы нам об этом поведать. Возможно, что эта силь­

ная, крепкая женщина была натурой пылкой, и

Мишель Шарль сумел ее удовлетворить, а может,

напротив (я склоняюсь ко второй гипотезе, ибо

женщина удовлетворенная не бывает сварлива),

определенная скудость темперамента, недостаток

любопытства или воображения, а также советы,

которые Александрина Жозефина, должно быть,

дала ей, отвратили ее от удовольствий не только

«запретных», но д а ж е и дозволенных. Плотский

акт мог казаться Ноэми, как и многим ее совре­

менницам, одним из неудобств замужества, без

которого «особа женского пола» не могла считать

себя «устроенной» и «оставалась на бобах». Тем

не менее без всякого ущерба для своей репутации

она гордится «своим красивым телом». Оно ей до­

рого, но не как нечто незаменимое, без чего не­

возможна жизнь, и уж, полагаю, отнюдь не как

инструмент сладострастия, но как мебель или ва­

за, находящиеся в ее владении. При случае, как

того требует мода, она обнажает его или одевает

в тафту и кашемир не только из кокетства, но и

из чувства осознания своего «общественного по­