Чтение онлайн

Я пытался писать о человеческих эмоциях и политических проблемах в эпоху рейганомики и яппи. Больше, чем когда-либо прежде, суть всей поп-индустрии заключалась во фразочках типа: «Ура-ура, давайте срубим на этом бабла». Многие из моих так называемых собратьев по музыке из различных групп постоянно лезли в мои дела, говоря: «Почему бы тебе просто не написать хит?» – все та же старая чушь, которую я слышал с того самого дня, как попал на свою первую репетицию. Нет! Ты пишешь то, что пишешь, в соответствии со своим опытом, своей человеческой природой и своим пониманием мира, и если ты попытаешься выйти за эти пределы, ну да, ты срубишь бабло, но так и останешься одиноким глупым пидорасом.

Мне казалось очень странным, как мало в чартах было музыки, имеющей хоть какой-то смысл или политическое значение. И такой человек, как Бой Джордж, стал, на мой взгляд, редким исключением. Люди, которые мне нравятся в музыке, – это те, кто сделал что-то абсолютно оригинальное, с отзвуком гениальности, и я ставлю Бой Джорджа в этот ряд. Он придумал нечто действительно великое и сложное. В то время, когда панк стал степенным и скучным, появляется Culture Club[335]. Фантастика. Джордж носил индийскую мужскую одежду в очень женственном стиле. Парнишка умеет петь, и у нас с ним одно происхождение – тот же жесткий мусор рабочих окраин. Он из тех, кто может постоять за себя, во что бы он ни ввязался, он умный, поэтому мне и нравится. Больше уважения, больше власти. Джордж был из тех парней, которых нам реально не хватало, чтобы сделать 1980-е более сносными.

Мир, в котором я хотел бы жить, – возвращение в ранние клубы, типа Louise, где абсолютно разные люди могли бы вращаться в одном и том же общем окружении и не создавать друг другу проблем, не осуждать друг друга и иметь разные сексуальные предпочтения.

Поэтому 1980-е гг. оказались для меня в этом отношении очень негативными, на самом деле это было жестокое соревнование из серии «кто сделает самое дорогое видео и покруче в нем выпендрится». Какая жалость, какой позор. Потому что, как я уже говорил, я люблю Duran Duran. Я обожаю «Hungry Like The Wolf», но разве так необходимо было снимать промовидео стоимостью в сотни тысяч фунтов? Они сотворили настоящего нового монстра – видеорежиссеров, и это стало реальной задницей. Требования, исходившие от этих людей, были смехотворными. Песня не имеет значения, работа в студии, твой образ жизни, твоя группа – ничто. Мы слышали только: «У меня есть идея. Все, что от тебя требуется, – за нее заплатить!» Видео становилось важнее музыки.

Самая смешная штука в то время – маллет. И опять-таки подразумевалось типа: «Нам прикольно!» О’кей, мне все равно, какую стрижку ты выберешь. Но как же все это было бессмысленно. Впрочем, я и сам тогда часто менял прически – хотя вряд ли они соответствовали моде! Только подумать, скольких причесок Бекхэма я был предшественником?

Я начал приклеивать кусочки меха на макушку суперклеем. Я использовал плавкую проволоку, чтобы эти пушистые шарики стояли прямо. Это были не дреды, а, скорее, такие кроличьи хвостики. У меня в голове болталось столько металла, что, клянусь Иисусом, только попробуй пройти контроль в аэропорте. Эта просвечивающая машина, которая издает писк, когда вы сквозь нее проходите, каждый раз просто заходилась: «Пиу-пиу-пиу!» Строчка «на голове моей замкнули провод» из «Rise» была еще и намеком на мою прическу, помимо пронзительной отсылки к южноафриканским пыткам электрошоком.

Я априори считаю то, что я делал, музыкой протеста. Тут уж ничего не попишешь. Это было необходимо сделать. Кто-то должен говорить правду. А время это было действительно лживое. Поразительно.

В моем творчестве всегда присутствовала политика. Ничего не могу с собой поделать. Я ощущаю естественную потребность помогать обездоленным и всегда буду ощущать. Я знаю, что это за эмоции. Я никогда не забуду полученной в детстве закалки и потому испытываю сострадание к людям, которым в жизни не повезло. Быть изгнанным из общества, которое не прощает ошибок, – совсем не просто. Так что – вот он я. Я изменю общество – я уже изменил его, и всегда буду пытаться это сделать, пусть даже сам буду тем, кто из-за этого пострадает. Все в порядке, я не против принять первую пулю, потому что в одном только музыкальном мире достаточно людей, которые это понимают. Это создает прекрасную стартовую площадку на будущее. Мой долг – встать и рассказать все как есть.

Когда дело дошло до записи нашего следующего альбома, Happy?, вышедшего в 1987 г., я испытывал злость на весь мир и страдал излишним многословием. Вместо того чтобы быть мелодичным, я подумал: «Запихну-ка я сюда столько слов, сколько смогу», – и мне это понравилось.

После совместных гастролей, где мы все так хорошо поладили, репетиции, на которых мы вместе писали песни для альбома, прошли удивительно гладко. Это реально вернуло меня к тому, почему я вообще начал писать песни. Вот поэтому мы и назвали этот альбом Happy? – даже трудно поверить, насколько «правильно»! – что реально удивило людей, поскольку стало уверенным шагом совершенно в ином направлении.

Нас объединяло потрясающее чувство совместной деятельности и любви к работе. Мне надоело прозябать в Нью-Йорке, ожидая, когда появятся люди. А здесь у нас было полно ярких идей, направленных к своеобразной поп-эмоциональности.

В «Seattle» звучит исключительная мелодия, в том смысле, что группа записала ее без меня. Обычно такого не бывает, но случилось так, что я застрял в Нью-Йорке с болезненным шумом в ушах, а это означало, что я не мог лететь. Группа отправилась в пункт нашего назначения, Сиэтл, и в течение недели им нечего было делать, поэтому мы договорились, что они пойдут и запишут что-нибудь, типа базовый бэк-трек. Когда я с ними связался, они сказали: «О, да это так, штука, с которой мы тут возились», – а я возразил: «Что? Это чертовски увлекательно!» Я до сих пор храню демокассету, которую они мне тогда дали. Она просто звенела, эта песня.

В ней где-то проскальзывала этакая напевность, почти как в ирландской народной песне, так что – бац, и я загорелся, вплетая туда чувствительность. Моя любимая часть песни – там, где «дворцы, баррикады, угрозы – и обещания»[336], – посвящена беспорядкам, происходившим по всему миру в середине 1980-х, от Броадвотер-Фарм в Лондоне до Индии.

Часть, которая гласит: «Персонаж потерян и найден / На незнакомом поле»[337], очень прямолинейна, но в целом она подразумевает великое множество парадидлов[338] мыслительных процессов. Парадидл – это такие упражнения для барабанщиков. Каждый барабанщик, которого я знаю, всегда сидит в углу и говорит: «Парадидл, парадидл, парадидл», – постукивая себя по коленям. Так же работает и интеллектуализм.

И хотя мы знаем, что интеллектуализм – это большое мошенничество, а одни из самых больших обманщиков человечества – интеллектуалы, но это все равно отличное место в песне. Подумайте! А потом, когда вам покажется, будто вам это удалось, подумайте еще!

Вот о чем в ней говорится.

Мне кажется, что все песни на этом альбоме были и вправду хороши и наполнены смыслом. «Angry»[339] – это «посмотри на себя, прежде чем судить других». «Rules And Regulations»[340] была на тему «не учите меня жить» – ну знаете, если вдруг позабыли, Роттен все еще здесь. «Hard times»[341], со ссылкой на Чарльза Диккенса, – тревожная песня о том, как национальная идентичность искажается до состояния этакого осадного менталитета с резким противопоставлением «мы» и «они». Я заявляю здесь: мы – это они. Все мы вместе – это они. И мы – это «мы». Все мы. И vive la difference![342]

Песня «The Body»[343] является практически прямой отсылкой к телеспектаклю Кена Лоуча «Кэти, вернись домой»[344]. Я посмотрел его, когда был еще совсем маленьким, и он очень сильно на меня повлиял. Речь шла и о нежелательной беременности, и об испытываемом незамужней матерью ощущении себя почти преступницей, и о том, что ей приходится пережить, – одиночество, отсутствие поддержки семьи и изоляцию. Ужасные, ужасные вещи. Я был мальчишкой, но чувствовал их очень остро. Много лет спустя, когда я уже жил на Гюнтер-Гроув, я обнаружил, что у кого-то есть бобина с этим фильмом. Я снова его посмотрел и просто сломался, опять плакал как в детстве. Мне было так грустно из-за Кэти, что захотелось обнять ее, обхватить своими руками, как крыльями. Да, я таков, и я не собираюсь приносить никаких за это извинений. Это мое отношение к жизни.

Последний трек, «Fat Chance Hotel»[345], был основан на реальной истории из моей жизни. Вскоре после распада Sex Pistols в 1978 г. я застрял в Лос-Анджелесе и познакомился с менеджером Гвен Дикки из соул-диско-группы Rose Royce. Менеджер оказалась англичанкой с ребенком, но мужа с ней рядом не было, а Гвен сидела абсолютно без дела, так что мы втроем с малышкой арендовали фургон и поехали в Мексику – я при полном панковском прикиде, в клетчатом бандажном костюме, в сопровождении, так сказать, чернокожей госпел-певицы и английской леди с дочерью-метиской. На нас определенно оглядывались.