Чтение онлайн

— Если тебе так хотелось быть ко мне поближе, можно было просто убрать стену из подушек в нашей кровати, знаешь ли.

Она бросает взгляд влево, вправо, и её щёки заливаются румянцем будто она внезапно начинает сомневаться в мудрости решения запереться со мной в кладовке.

— Я просто хочу понять, зачем ты устроил такую сцену из-за какого-то печенья?

— Потому что никто не смеет ставить Мэдди в угол, — парирую я. — Я бы, конечно, мог предложить изобразить тот момент из «Грязных танцев», чтобы подкрепить свои слова. Уверен, у меня бы получилось. Но боюсь, мы бы разнесли кладовку в щепки, и все решили бы, что мы тут… шалим. Или, напротив, ведём себя очень хорошо в зависимости от интерпретации.

Она издает нервный смешок.

— Во имя всего святого, Себ, что ты вообще сейчас несёшь?

— Я о том, что ты должна наслаждаться каждой секундой, пока Адама выворачивает наизнанку. Но вместо этого ты ведёшь себя так, будто всё ещё боишься задеть его чувства. Словно всё ещё прячешься в его тени, лишь бы не расстроить.

Её глаза становятся ещё шире, когда мои слова до неё доходят. Чтобы ещё яснее выразить свою мысль как достойный муж, которым я стремлюсь быть, я поднимаю руку и убираю прядь с её лица, пальцами нежно касаясь скулы. Она вздрагивает, и я продолжаю, скользя ладонью к её затылку.

— Ты заслуживаешь, чтобы тебя замечали, Мэдди. Заслуживаешь, чтобы тобой восхищались. Чтобы все эти люди смотрели на тебя с уважением, разговаривали с тобой по-другому. И я, как твой муж, делаю всё, чтобы ты получила это. Всё, чего ты достойна.

Она сглатывает, и я её понимаю. Вдруг становится трудно дышать. Всё вокруг будто раскалено, лихорадочно, и в тех местах, где мы соприкасаемся, пробегает ток. Она смотрит на меня снизу вверх, зрачки расширены, дыхание сбивчивое, губы приоткрыты…

Полные губы, которые просто просятся, чтобы их поцеловали.

— Ты особенная, Мэдди, — говорю я, сиплым от эмоций голосом, едва узнавая себя. — И я сделаю всё, чтобы ты это поняла.

Я наклоняюсь ближе, преодолевая последние сантиметры, отчаянно желая узнать, какова она на вкус.

Она поднимает лицо, глаза закрываются, с губ срывается лёгкий вдох.

— Показать тебе, какая ты красивая, — шепчу я, приближаясь ещё. Глаза у меня тоже уже закрыты.

Потому что она и правда красивая. Моя жена потрясающе красивая.

И я чертовски намерен убедиться, что она это знает.

— Что вы там делаете?! — голос Адама разносится, как удар грома. Жар в моих жилах сменяется холодом, и я распахиваю глаза.

Мы с Мэдди отскакиваем друг от друга — насколько позволяет тесное пространство. Я смотрю на неё: глаза всё ещё горят, дыхание сбивчивое, кожа раскалена, взгляд потерянный.

Я тихо ругаюсь сквозь зубы. Адаму действительно стоило бы последовать совету с той таблички, что дала ему Дот: перестать быть мудаком.

С сожалением провожу большим пальцем по её нижней губе, и она вся содрогается. Затем я наклоняюсь к самому уху и шепчу:

— Похоже, мне придётся показать тебе всё это позже.

И, не дожидаясь ответа, тянусь за дверной ручкой, распахиваю дверь кладовки, в глубине души надеясь ненароком стукнуть ею Адама, этого занудного убийцу романтики.

Не повезло, он стоит чуть поодаль, руки скрещены на груди.

— О, простите, — говорю я с максимально неискренним тоном. Совсем не по-канадски, но сейчас это необходимо. — Мы просто никак не можем отлипнуть друг от друга, правда, Мэдс?

Я обнимаю свою жену за плечи, и она выходит из кладовки следом за мной, щеки у неё красные, как моя хоккейная джерси.

— Именно, — говорит она. И звучит так, будто действительно это имеет в виду. А мне это, опять же, нравится гораздо больше, чем должно бы.

Адам смотрит на нас с такой злобой, что мне впору расхохотаться. В своём дурацком рождественском свитере с бубенчиками, в зелёной шапке, которую Элизабет велела надеть (ради «моды», видимо), и с очками, съехавшими на бок, он до боли напоминает мне сцену с Праздника у Ктограда из «Гринча — похитителя Рождества».

— Ой, чуть не забыл про печенье, — говорю я, протягивая руку вглубь кладовки и доставая поднос с верхней полки. Затем смотрю прямо на Мэдди:

— Ну что, пойдём к остальным, любовь моя? Пора раздавать твоё потрясающее печенье.

Мэдди смеётся легко, по-настоящему.

— Ты хотел сказать наше потрясающее печенье, милый.

Лицо Адама становится таким красным, каким я его ещё никогда не видел, и на миг я даже искренне волнуюсь за его давление. Но в следующую секунду он резко разворачивается на каблуках и выдает предельно зрелое:

— Хмпф…

Пока мы идём следом за Адамом обратно в столовую, я улыбаюсь самодовольно, а Мэдди выглядит одновременно гордой и готовой провалиться сквозь землю.

— Простите за задержку, но обещаю это того стоило.

Забавно наблюдать, как она краснеет, когда все вокруг ахают и охают, разглядывая её печенье. А восторг заслуженный, печенье и правда потрясающее. Она сумела передать невероятные детали: мой пряничный человечек в майке с номером 19 и на коньках, у Дот — блузка и аккуратный низкий пучок, у мистера Грейнджера сигара в руках, а у Джека татуировки на руках и топор наперевес.

А у Элизабет огромное коричневое пятно на кофте и блёстки в сахарной глазури, имитирующей волосы. Возможно, я немного поспособствовал этому образу.

Мэдди берёт пряничную копию себя, задумчиво проводит пальцем по её рту. Почти так же, как я совсем недавно провёл пальцем по её губам. На её лице появляется отстранённое выражение, взгляд мечтательный, затуманенный

Похоже, она надавила слишком сильно, потому что бормочет:

— Ой… Смазала помаду.

Я бросаю на неё многозначительный, горячий взгляд и с удовлетворением замечаю, как в её зелёных глазах снова сгущается темнота.

— Вот на такое выражение лица я бы хотел смотреть почаще, — тихо говорю я.

МЭДДИ

И этот рождественский день, как то волшебное Рождество, когда мне было шесть, становится всё лучше и лучше с каждой минутой.

После горячей сценки с Себом в кладовке (да, никогда бы не подумала, что скажу такое вслух) я чувствую прилив уверенности. Уверенности в себе. Уверенности в том, как меня должны и могут воспринимать в моей собственной семье.