Чтение онлайн

Мы пили вино из местных ягод и думали о том, что наша жизнь проходит в меньшинстве. Мы живём в тихом зелёном районе с бабульками и дедульками, добровольно уехав из популярных среди наших сверстников мест, где постоянный шум и оживление от кафе и домашних вечеринок. Мы ходим в консерваторию и в оперу, окружённые исключительно седыми головами, проходя мимо баров и клубов, куда, по идее, должны ходить люди нашего возраста. По выходным мы снова оказываемся в компании старичков за городом вместо молодёжных пляжей, парадов и фестивалей.

Я бы очень хотел быть в большинстве. Я бы очень хотел жить в большом кругу людей, с которыми мне безумно интересно, с которыми я чувствую себя дома, отдыхаю и расту. Я хочу принадлежать большому обществу. И я завидую пацанам и мужчинам в полосатых футболках с пивом. Их много, им весело. Их опьяняет единство в действии. Их большинство, их миллионы. Но, к сожалению или к счастью, мне совсем не интересны пиво и футбол, а им, увы, огуречное варенье.

Я помню это опьянение единством в Арамболе, когда на берегу собиралось несколько сотен человек смотреть на закат. Это было очень простое действие, кто-то играл музыку, кто-то танцевал, кто-то просто сидел, уставясь на заходящее солнце, но эти полчаса нас объединяло одно дело, и это давало нам великую силу, как наркотик, поэтому мы не пропускали закаты.

Жизнь в меньшинстве сложнее. Постоянно грести против течения, постоянно успокаивать себя: «Ну и что же, я не как все, я не как все». А почему бы не быть как все? Почему не получается – как все?

Человек принадлежит племени, но моё племя своим большинством ценит вещи, которые не ценны мне. Так уж получилось. Я живу в городе, но не разделяю его главных интересов. И выходит, я принадлежу к немногочисленному племени одиночек и отщепенцев, размазанных по земле и ищущих друг друга. Может быть, мой блог – это антенна, притягивающая таких же своих, одиночек всех видов.

Мы сидели в кафе на канале у самой воды, когда к нам вразвалочку, косолапя, подошёл селезень. Наклонил голову набок и посмотрел мне в глаза. Я понял вопрос, взял с тарелки полоску жареного сала и протянул ему. Он аккуратно взял с руки, мягко прихватив мой палец плоским клювом. Я дал листок салата, он отказался, я протянул кусок яблока, он снова не взял и продолжал стоять в ожидании. Сала больше не было. Я объяснил ему ситуацию, поглядывая на большое перо, небрежно торчащее из его спины. Мне показалось, он хочет нам подарить его в знак благодарности, протянул руку за пером, но он, подобрав гузку, заковылял к воде.

Пять минут диалога с птицей, и я понимаю: здесь я в большинстве. Мы видим друг друга, нам интересно, наше общение искренне и интимно. Здесь я принадлежу к племени, гораздо более многочисленному, чем людское. Здесь можно быть как все, надо только сначала поучиться. Может, для этого меня и выталкивает сюда, за край, к стихиям и природе, для установления новых связей, для собирания нового племени.

Шерстяное сердце суфия.

История вещего сна

Ты суфий, если твоё сердце мягкое и тёплое, как шерсть

Народное

Судьба часто даёт нам знаки. Иногда она даёт нам череду знаков, чтобы ничего не перепутали. А иногда берёт нас за ногу и макает головой в большую бочку, на которой написано: «Твоя жизнь теперь не будет прежней». Так меня «макнули» на путь к суфиям.

Всё началось субботним утром. За секунду до пробуждения я увидел себя во сне в мусульманской стране, в мечети, среди молящихся. Надо сказать, никогда до этого я не был в мусульманской стране (Турцию не считаю, слишком светская), не хотел туда ехать, а к исламу относился более чем прохладно. Но после пробуждения всё изменилось. Мне срочно нужно было туда ехать.

К тому времени я уже умел понимать знаки, вернее, понимал, что игнорировать знаки – себе дороже. Сел на кровати, покрутил в руках телефон и не нашёл ничего лучшего, чем отправить смску с рассказом о сне своему другу-иранцу, живущему в Москве. Зачем —

не знаю. Суббота, девять утра, друг спит, плюс он даже не мусульманин. Ладно, хоть так. Вдруг приходит ответ: «Завтра лечу к родителям в Тегеран на неделю. Хочешь со мной?»

Надо ли говорить, что на следующий вечер мы сидели в такси на пути в Шереметьево.

– Что ты хочешь посмотреть в городе? Какие-то музеи? – спросил он.

– Какие музеи? Я не знаю вообще, зачем туда еду.

– Ну, может, что-нибудь тебя интересует? В Иране богатейшая культура.

– Да, я слышал о таких… как его, суфиях… Это мудрецы и маги исламского мира. Может, можно будет на них посмотреть?

– О, нет, это без шансов. Суфизм вне закона в Иране после революции. И вообще, я бы не советовал тебе упоминать о них там. Это небезопасно.

Хорошо, молчу. Нет так нет.

Но у судьбы свои планы. Ровно через сутки я стоял у входа в ханику – частный тайный храм суфиев в Тегеране.

Но обо всём по порядку.

Бывает такое состояние, «изменёнка», когда невозможно мыслить, когда жизнь проносится перед тобой потоком картинок, и всё, что ты можешь делать – это плыть в потоке, наблюдая. Всё происходит как бы без тебя, без видимого усилия, но именно тогда всё происходит как должно, в позволении. Чтоб я так жил!

Первый день в Тегеране был именно таким. Мне показывали улицы, которым я ничуть не удивлялся, потому что узнал их и даже пространно заметил, что точно жил здесь когда-то. Мне представляли людей, которые, чуть услышав мой запрос, пускались помогать, перешагивая страх и неловкость.

Потом меня привели в мечеть. Первую мечеть за тридцать пять лет жизни. Времени для предубеждений и обкатки новых ощущений не было. Я уже был «тёпленький». После короткого омовения я вошёл в храм, сделал несколько шагов и окинул взором происходящее. Всё. Хватило. Я обмяк и сполз по стене на мраморный пол в окружении молящихся.

Было время между намазами, люди свободно заходили и молились в своём ритме. Мой взгляд скользнул вверх по зеркальным сводам потолка, похожего на гигантскую люстру. Глаза ослепил яркий свет, внутри что-то надорвалось, и слёзы хлынули прямо из груди. Было бесконечно уютно под этой люстрой, среди этих мирных людей, собравшихся в едином действе – смирении перед Неведомым. Я вернулся домой.

Тем временем мои новые знакомые приготовили мне главный подарок путешествия. После мечети мы оказались у дверей ханики, и они ушли просить разрешения на мой вход, правда, без особой надежы. Незнакомец, иностранец, не суфий.

Опущу подробности ради их безопасности. Суфизм, когда-то родившийся на территории Ирана, теперь переживает здесь не лучшие времена. Ханики закрывают, дервишей бросают в тюрьмы.

Я долго стоял под глухой стеной частного дома в маленьком переулке. Впрочем, мне было всё равно, я мог бы простоять там и год. Всё вершилось помимо меня, мне лишь оставалось принимать и наслаждаться.