Чтение онлайн

д. Новинки

14 августа 1941 года

17 часов 00 минут

— *Oh, Sie sprechen Deutsch? — спросил я с некоторым удивлением. *О, вы говорите по-немецки?

— * Vermutlichnicht so sehr wie Sie. — ответила девушка и добавила по-русски, — Всего лишь школьный курс. *Не настолько хорошо, как вы.

Странно конечно, что я, для, кого русский язык, можно сказать, родной, не сразу понял ее, а она мгновенно подобрала немецкое определение слова, которого точно нет в школьных словарях. Впрочем, чтобы суметь объединить два, достаточно распространенных слова, в одно, не обязательно быть лингвистом.

Пора заканчивать с ней и поговорить с этим Крюковым. Может в разговоре с ним всплывет какая-то информация, которая мне поможет разобраться, кто эта Гальперн цайтрайзендер или обычная сумасшедшая.

— Прервемся пока. — сказал я, вставая со стула. — Отдыхайте. Набирайтесь сил. Нам еще о многом нужно будет с вами поговорить. Насчет бритвы я не уверен, что вам ее можно иметь, а все остальное, прослежу, чтобы доставили уже к утру.

Крюков ждал меня у двери вместе с бойкой старушонкой Беляевой.

— Пойдемте, Григорий Валерьевич в ваш кабинет. — предложил я ему и вежливо пропустил вперед. А затем попрощался с медсестрой.

Часовой вернул мне фуражку и бодро отсалютовал.

Я всю жизнь прожил в городе. Даже в детстве я практически никогда не бывал на природе. У нашей семьи не было ни загородного имения, ни дачи.

В деревню мы выезжали тоже крайне редко, только в гости к нашим немногочисленным друзьям, но каждый из этих выездов я хорошо помнил. Мне нравилась эта особая деревенская атмосфера. Атмосфера глуши.

Мычание коров на закате. Копошащиеся в пыли, вместе с голозадыми деревенскими ребятишками, куры на сельских улицах. Нагло-ленивые коты на заборах, смотрящие на тебя с таким превосходством, с каким даже фюрер не смотрит на евреев.

Деревенские девушки в платочках, почему-ты прыскающие в кулак при одном только виде маленького барчука в костюмчике и с шелковым платком на шее.

Мужики, проезжающие мимо на скрипящих подводах с таким гордым видом, с каким, наверное, лишь римские императоры выезжали на свои триумфы.

А еще время. Время в деревне идет совсем по-другому. Оно вязкое, тягучее. Располагающее к неге. Особенно по вечерам, которые как-то совершенно незаметно умудряются переходить в ночь.

Ту особенную деревенскую ночь, с которой так не хочется расставаться, чтобы променять ее нежные и удивительно ласковые объятия на холодные цепкие руки постели.

Так мы и шли к главному корпусу. Доктор спереди, я чуть позади, чтобы не вынуждать его к беседе. Я наслаждался деревенским вечером. Сейчас же август. Должен быть звездопад. Ведь он в августе, по-моему. Нужно обязательно выйти ночью полюбоваться. С детства люблю это зрелище. Смотришь и кажется, что небо теряет звезды.

Кстати, маленьким я так и думал, что небо осенью просто сбрасывает старые звезды, как деревья листву, а к весне вырастают новые.

Вскоре Крюков поравнялся со мной и начал мне рассказывать про свою вотчину.

Как будто мне было интересно слушать о том, что колония существует с 23-го года и рассчитана на 300 больных. Зачем-то он мне рассказал, о своем предшественнике — главвраче, который был рачительным хозяином и хорошим психиатром. Хорошим? Нужно быть хорошим психиатром, чтобы выдавать метлы и лопаты идиотам? Это у русских называется «трудотерапия». Как будто дураков можно вылечить работой. Работой можно только занять. Если бы работой можно было вылечить в мире давно уже не было бы столько идиотов.

Должен признать, что в истории больницы имели место моменты, которые меня позабавили. Когда-то это здесь располагалось поместье некоего Верниковского, гуляки и пьяницы, промотавшего все свое состояние, а землю в 70 десятин продавшего земству под психиатрическую больницу на 500 мест. Вот ведь как бывает. Больница для дураков с дурака и началась.

Около крыльца стоял мой «Адлер» и рядом какой-то кюбельваген (Volkswagen Typ 82 (K"ubelwagen) — германский автомобиль повышенной проходимости военного назначения, выпускавшийся с 1939 по 1945 год, самый массовый автомобиль Германии времён Второй Мировой войны) защитного цвета. Два человека в форме СС, опершись на его капот увлеченно беседовали о чем-то с моим водителем.

— Вы хотите посмотреть место пожара? — вдруг спросил меня Крюков.

— Зачем? — искренне удивился я. — Я похож на офицера Фойершутцполицай? (feuerschutzpolizei, пожарная полиция — пожарная служба в Третьем рейхе)

— Вы разве здесь не по этой причине? — поинтересовался он тихо.

— Давайте договоримся, Григорий Васильевич, — я остановился и повернулся к нему лицом, — вопросы буду задавать я, какие сочту нужными и тогда, когда решу, что пришло время их задать. — я строго посмотрел на него пару секунд и только потом завершил свою короткую речь. — А вы будете развернуто на них отвечать.

Он согласно кивнул и уставился взглядом в землю.

— Очень хорошо. — подытожил я и подошел к солдатам у авто.

Они тут же вытянулись в струнку, а старший, отсалютовав, представился дежурным офицером унтерштурмфюрером СС Зегерсом. Пожав ему руку я поднялся на крыльцо. Крюков шел следом, чуть позади.

Как же я люблю немецкие уставы! В отличие от советских, которые я вынужден был изучать, готовясь к операции «Stille Wasser».

У нас офицер представился и все. Если вдруг мне что-либо от него понадобится, я сам отдам нужные распоряжения. У русских же это целый византийский церемониал. Дежурный офицер должен сперва мне представиться, а потом доложить, что ничего не случилось, пока я отсутствовал.

Глупость какая-то. Зачем мне слушать рассказ о том, что ничего не случилось? Если не о чем докладывать, то какой смысл докладывать вообще? Нонсенс.

Кабинет у Крюкова оказался примерно таким же, как у Хильды или Грабовски (Вальтер Грабовски (родился 11 ноября 1896 года) член НСДАП с 1926 года, с 1941 года, Грабовский экономический директор психиатрической больницы Мезеритц-Обравальд), в Обравальде. Только обстановка победнее и в книжном шкафу верхняя полка пустовала. Скорее всего, раньше ее занимали труды Маркса или Сталина, а потом их отправили в топку перед приходом наших войск.

Тяжелый письменный стол с, обязательной для советских начальников, лампой-грибом. Пара кресел под белыми чехлами. Такой же зачехленный диван у, противоположной столу, стены. Пара стульев. Несгораемый шкаф и обязательный портрет фюрера в массивной раме, где раньше, наверное, находился портрет Сталина.

Крюков замер у двери, предоставив мне право выбора места. Я указал ему на место за столом:

— Не стесняйтесь, Григорий Валерьевич, вы хозяин, а я гость.

Он послушно занял свое место за столом. Я заметил массивную хрустальную пепельницу с серым налетом на дне. Некому помыть? Действительно, в небольшой приемной никого ведь не было. Только пишущая машинка, накрытая коричневым дермантиновым чехлом.