Чтение онлайн

Матеуш невольно усмехнулся про себя — вот ведь неисповедимы политические тропы: чистую правду сказал, ни словом не солгал.

На лице собеседника промелькнула радость, но тут же померкла.

— Лучше б она меня вовсе позабыла! Неужто тоже терзается, как и я? Бедная моя, бедная…

И уронив голову на руки, он беззвучно заплакал.

— Не отчаивайтесь, сударь! — Матеуш придвинулся к прапорщику вплотную, невольно морщась от густого винного духа, и произнёс шёпотом: — Любой человек в силах сам ковать своё счастье, надобно лишь осмелиться и взять судьбу за рога!

— Господи, о чём вы… — выдохнул Шубин и сердито отёр со щёк слёзы. — Какое уж тут счастье… Кабы не была она царской дочерью, я б её выкрал, увёз и обвенчался с ней. А так…

— Ну и обвенчайтесь!

— Вы не представляете, о чём говорите… Её сей же момент отправят в монастырь, а меня на плаху. Никто не позволит цесаревне выйти замуж за простого дворянина.

— Я слыхал, что сестрица государыни, царевна Прасковья Ивановна, была обвенчана с генералом Мамоновым.

— Мамоновы от Рюрика произошли — древний, почтенный род, с ними и царской дочке венчаться не зазорно, — вздохнул собеседник. — И потом, — он понизил голос, — одно дело родная сестрица, убогая, болезная и покорная, ровно сенная девка, а вовсе другое — двоюродная, причём лишь наполовину, да к тому ж молодая красавица… Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку.

— Можно быть быком и ждать, когда тебя отведут на скотобойню, а можно стать Прометеем и вырвать из рук Юпитера огонь!

Шубин уставился на него в изумлении.

— Бегите! Возьмите свою возлюбленную и скройтесь за границу! К примеру, во Францию. Я чаю, король Людовик сочувственно отнесётся к своей багрянородной сестре, лишённой трона, даст ей кров и стол, а вы храбрый офицер и сможете служить своей шпагой французской короне не хуже, нежели российской.

Матеуш, напряжённо следивший за лицом Шубина, увидел, как вспыхнули его прекрасные глаза и резко побелело раскрасневшееся от вина лицо.

— Я помогу вам, — тихо проговорил Матеуш. — Отвезу ей письмо, да и за границу, коли будет надобно, выехать пособлю.

– ---------------

[118] Сорт дорогого красного бургундского вина.

* * *

Матеуш не верил своим ушам. Вчера они с Шубиным составили целый план побега, обговорили детали, всё продумали и наметили. Бывший гвардеец сиял и словно крыльями над землёй плескал, всё мечтал вслух, как встретится с Елизаветой, да что скажет ей, да как они станут жить — он поступит наёмником в армию Его Величества и обязательно дослужится до полевого маршала…

Сейчас перед Матеушем сидел совершенно другой человек — потускневший, потемневший лицом, поникший… Старше того, вчерашнего, лет на двадцать.

— Я понял, что не могу так рисковать, — проговорил он, не поднимая глаз. — Ладно бы опасности подвергался только я… Но рисковать её свободой, а быть может, и жизнью я не вправе…

— Но вчера вы были окрылены этой идеей. — Матеуш ещё надеялся переубедить его.

— Был, — вздохнул Шубин. — Надежда ослепила меня и лишила разуменья.

— Безусловно, риск есть, — Матеуш нервно сглотнул — его хитроумная интрига рушилась на глазах, — но почему вы вдруг решили, что предприятие обречено на провал?

— Вчера я письмо получил от сослуживца. Ничего особливого, одни токмо сплетни про общих знакомых. Но в том письме он пишет, что государыня восстановила Тайную канцелярию и вернула из ссылки генерала Ушакова. Вы не знаете, что сей за господин! Пёс цепной! У него повсюду свои люди, от него никакая крамола не скроется. Даже то, что происходит за закрытыми дверями домов. Когда-то он и его патрон расправились с сыном царя Петра ровно за то самое, что мы с вами задумали — он сбежал за границу. Его выследили, вернули в Россию и умертвили. Так что пусть я никогда боле её не увижу, но она будет жива и на воле. — Губы его задрожали, но Шубин справился: зло сжал зубы, одолевая слабость, и заговорил тусклым, но ровным голосом: — Она забудет меня, как забыла тех, кто был прежде… Она моё самое драгоценное сокровище. И я готов жизнь отдать, храня его, а не ставить под удар ради собственных похотений.

— А о ней вы подумали? Ведь она любит вас, тоскует, страдает… Мечтает о встрече. Она была бы счастлива сбежать с вами и разделить вашу судьбу! Спросите её сами! Уверен, Елизавета Петровна с радостью ухватится за эту надежду. Видели б вы, как счастлива была она от одной лишь возможности передать вам весточку!

— Даже если так. Женщина слаба и живёт сердцем, мужчина же должен жить головой, даже если сердцу от этого мучительно больно. Она забудет меня. Она весёлая, кокетливая, любит жизнь и любовь, она не станет ждать меня годами. И слава Богу! Такая женщина не может принадлежать одному мужчине. А мой долг беречь её. Спасибо вам за сердечность, месье Антуан! Буду вечный ваш должник, ежели передадите ей моё последнее письмо. Прощальное. В нём я прошу не писать мне больше, забыть и жить счастливо.

Шубин протянул пару свёрнутых в три сложения листов, залитых воском. Вместо печати на восковой нашлёпке был оттиск нательного креста. Матеуш принял бумаги, готовясь убеждать, уверять и уговаривать, но Шубин крепко сжал ему ладонь, резко развернулся и быстрыми шагами пошёл — почти побежал прочь. Сырой балтийский ветер трепал выбившиеся из хвоста пряди волос.

И Матеуш понял, что переубеждать его бесполезно. Он принял самое тяжелое в своей жизни решение и уже не отступит от него.

Глава 25

в которой Алёшка исповедуется и выбирает лошадей

Скрипнула дверь заднего крыльца, приотворилась, выпустив едва различимую в ночной темноте фигуру. Миновав службы, дровяные и каретные сараи, сенник и мыльню, та неторопливо зашагала в сторону поросших крапивой и лопухами развалин старинного царского терема, обогнула их, остановилась, прислушиваясь, и, лишь убедившись, что следом никто не крадётся, повернула в сторону погоста. Где-то в кронах деревьев заухал филин, и шедший замер возле кладбищенской ограды, мелко закрестился. Однако, как видно, укрепясь духом, шагнул к тёмному прогалу ворот, за которым частоколом стояли надгробия. Оглянулся вокруг и негромко свистнул.

От ближайшего камня отделилась другая фигура, повыше и пошире, и шагнула навстречу.

— Ну? Пошто звал?

Голос был низкий, сипловатый. Ему ответил другой, высокий, чуть запыхавшийся и немного дрожащий:

— Дело есть до тебя и твоих ребят…

Сиплый хохотнул.

— Неужто? Я-то думал, ты меня за ради променаду сюда позвал… А у тебя дело! Вона как! Ну ежели не в церковном хоре петь, может, чем и пособлю…

Второй голос дрожь умерил, зазвучал значительно:

— Надо уму-разуму поучить лапотника одного.

— Что за орёл?

— Петух. Крылья коротки, да уд[119] велик. Всех кур потоптал. Гофмейстер наш. Розум. Знаешь его?

— Видал пару раз. Что с ним делать велишь? Поучить да отпустить?

Собеседник отозвался с неожиданной злобой:

— Рожу смазливую попортить, чтобы ни одна баба на него больше не глянула. Хошь ножиком режь, хошь зенки выкалывай.

— Тогда, может, вовсе порешить?

— Можешь и порешить, плакать не стану.

Обладатель высокой фигуры хмыкнул:

— А деньги-то у тебя есть? Гофмейстер — человек чиновный, не черносошный мужик, так что к обычной цене ещё пару рубликов накину.