Чтение онлайн

— Не спится, Алексей Григорьевич? — И на плечо ему легла рука.

Он развернулся стремительно, словно распрямилась сжатая до упора пружина, и через мгновение уже сжимал её в объятиях, целуя, прижимая к себе, вдыхая аромат волос. Она отвечала жарко, страстно, руки, зарывшись в его кудри, стискивали затылок, гладили, трогали, пропуская меж пальцев пряди волос.

Алёшка слышал её сердце, дышал её дыханием, знал каждое её движение. С рёвом штормового моря ударяла в виски кровь. Он чувствовал её всю, казалось, стал единым целым, и мгновенно уловил момент, когда она остановилась.

— Нет! — выдохнула Елизавета, и перед Алёшкой с лязгом захлопнулась железная дверь — путь к солнцу и воле, — запирая в затхлой, сырой темнице. Он сделал шаг назад.

— Я не могу…

— Простите, Ваше Высочество. Простите за дерзость…

Странно, но, кажется, она поняла.

— Вы ничем меня не оскорбили. Напротив. Но я не могу…

Он стоял, опустив голову и закрыв глаза. Сердце бешено колотилось, и он придержал его ладонью.

— Конечно, Ваше Высочество. Кто вы и кто я…

— Нет! Не из-за того. Это неважно! — Она коснулась его руки, и Алёшка отступил ещё на пару шагов.

— Подобное не повторится, Ваше Высочество, — тихо выговорил он с усилием, не глядя ей в лицо. — Простите.

И почти бегом выскочил в сени.

Глава 28

в которой французы говорят о политике, а Мавра пытается стать миротворцем

Мавра смотрела на Елизавету, вытаращив глаза и, кажется, даже рот разинула.

— Ты хочешь уволить Розума? — переспросила она — должно быть, не поверила собственным ушам. — Но почему? Натворил чего, бедовый?

— Нет-нет, — зачастила Елизавета виновато. — Я отправлю его назад в Придворную капеллу с письмом для Лёвенвольде и дам самые лучшие рекомендации.

— Не финти! — Мавра грозно нахмурила редкие брови. — Ну-ка, живо сказывай, что случилось!

Елизавета опустилась на пышную, богато задрапированную парчой кровать и уткнула лицо в ладони.

— Мавруша, я не могу… Он… он волнует меня… Вчера в лесу… я не знаю, что случилось. Я чуть не изменила Алёше… Пусть он уедет с глаз, я не могу, не хочу… Я не должна.

И она расплакалась.

— Рассказывай! — сурово велела Мавра.

И Елизавета принялась рассказывать.

— Ты влюблена в него, только и всего, — спокойно подытожила Мавра, выслушав бессвязное повествование, то и дело прерываемое всхлипами и сморканием.

— С ума сошла! — Елизавета вскочила. — Я Алёшу люблю! А это безумство какое-то, затмение… Пусть он уедет, пусть оставит меня в покое!

— Нет, это ты умом слаба! — взвилась вдруг Мавра, и Елизавета растерянно захлопала на неё глазами. — Пойми ты, наконец: Шубина больше нет! Он не вернётся! Вы не будете вместе! Зачем душить в себе нормальные человеческие чувства?! Розум любит тебя без памяти! А ты уже любишь его!

— Замолчи! — взвизгнула Елизавета. — Я люблю Алёшу! И мы будем вместе совсем скоро! Не зря мне Господь знак дал!

— Да не было никакого знака! — взорвалась Мавра. — Неужто ты и впрямь ничего не помнишь?! Ты ту ночь с Розумом провела! Ему Парашка-дура приворотного зелья подсунула, а ты случайно выпила! Я утром к тебе в горницу пришла, а вы в постели вдвоём…

— Нет… — Елизавета почувствовала, как отлила от лица кровь. — Не может быть… Скажи, что ты это сей миг придумала! Мавруша, пожалуйста!

Мавра бросилась к ней, обняла, поцеловала в плечо, прижала к себе и заговорила быстро, жарко, виновато:

— Лизонька, душа моя! Прости дуру! Не хотела тебе говорить… Но так уж вышло. С ним ты была, с казаком. Он любит тебя, в омут головой за ради твоей улыбки готов… Да ты ж и сама уже поняла — и ты его тоже любишь! Очнись! Ну к чему бежать очевидного? А Алексей Яковлевич… Что ж… Судьба такая… Не воротится он. Опамятуйся и не ломай себе жизнь! Перестань цепляться за химеру, живи нынешним днём!

— Нет! — Елизавета выпуталась из её объятий, вскочила и топнула ногой. — Он мне не нужен! Я люблю Алёшу! Я докажу тебе!

И бросилась из комнаты вон.

* * *

И снова Матеуш без дела слонялся по дому французского поверенного и ждал. Благодетель, покровитель, друг деда и почти отец, граф Плятер, мечтал видеть его дипломатом, однако, заглянув за кулисы дипломатической службы, Годлевский понял, что эта стезя не для него. Вечные интриги, хитроумные комбинации, необходимость любезничать с людьми, которых искренне презираешь, и обдумывать каждое слово — всё сие вгоняло Матеуша в тоску. По нему честная драка гораздо лучше, чем все эти ковы[131] и козни.

Наконец, как-то утром Маньян сам завёл давно ожидаемый разговор.

— Не думаю, что без помощи Шубина нам удастся склонить принцессу Елизавету к побегу, — начал он, когда прислуга, разлив кофе удалилась, и Матеуш вспыхнул.

Стоило ждать две недели, надеясь на чудо, чтобы услышать то, что он и сам прекрасно понимал. Однако ничего сказать не успел — Маньян продолжил:

— Но, насколько я понял, главная ваша задача — найти способ противостоять русским интересам в Польше?

Матеуш насторожённо кивнул.

— Полагаю, что комплот в пользу Елизаветы мог бы ослабить пристальный интерес Её Величества к вашей Отчизне. Причём сие вне зависимости от того, будет ли заговор удачным или его раскроют и участников примерно накажут. Главное, чтобы в момент, когда умрёт Август Саксонский, царице Анне было не до польского наследства. Если у неё дома разгорится мятеж, она остережётся уводить войска далеко от Москвы.

Матеуш снова кивнул.

— Но вы же сами говорили мне, что в России Елизавету презирают и никто не станет поддерживать её притязания на трон.

— Говорил. Однако третьего дня мне удалось узнать кое-что интересное… — Он замолчал, словно желая выдержать эффектную паузу, и Матеуш почти возненавидел его за это молчание, размеренное помешивание ложечкой в чашке и довольный вид. Однако, сжав челюсти и кулаки, он ждал продолжения.

— Говорят, что появился человек, который, в принципе, мог бы поддержать устремления Елизаветы.

— Кто он? — не выдержал, наконец, Матеуш.

— Князь Василий Владимирович Долгорукий, русский полевой маршал. Его весьма уважают в армии. Думаю, ему бы удалось повести за собой гвардию. А это, сударь, нынче весьма важная сила. За последние шесть лет гвардейцы уже дважды совершили переворот, так что, ежели найдётся вожак, совершат и в третий раз. К тому же, я слыхал, будто Долгорукий является крёстным отцом цесаревны.