Чтение онлайн

– Ну ты, Димка, даёшь! Кто же после работы ходит в рабочей одежде!
– со смехом пояснил Гриша эту метаморфозу.
– Разве только околоточный да поп!

Лечение затянулось далеко за полночь, но несмотря на усталость, Григорий был очень собран и аккуратен. Точными и идеально выверенными движениями он вскрыл нарыв и несколько часов его вычищал, после чего наложил компресс и детально объяснил своему золотозубому коллеге, как его менять и чем перевязывать. Всё это время седой барон Михай не отходил от жалобно ржущей любимицы, на пару с Димой удерживая её верёвками в тесном стойле. А когда всё завершилось и парни собрались домой, Михай предложил скоротать остатки ночи у костра, добавив, что редко кто из чужаков удостаивается такой чести. Спорить не было ни сил, ни желания, так как к ощутимо мучившему голоду давно добавилось и любопытство.

2

На берегу горел большой костер, бросая длинные, как змеи, отблески пламени на водную гладь. Иногда где-то ближе к середине реки выныривала крупная рыба и с шумом плюхалась обратно. А река всё так же несла свои воды вдаль, журча случайными водоворотами, и так же не спеша журчал разговор у костра на её берегу. Михай нарочито лениво щипал струны гитары, с напускным безразличием посматривал на сидящих у костра и расспрашивал гостей о жизни деревни, взамен рассказывая что-то из произошедшего с ним или его многочисленной роднёй. Вскоре к ним несмело присоединились ещё несколько цыган, а потом, видя необычайное благодушие предводителя, и почти все мужчины табора. Даже разница в языках не была помехой для этих разговоров, ведь у костра можно было говорить обо всём. Но всё равно разговоры в основном шли о войне, которая и так была у всех на слуху.

Седой передал гитару сидящей рядом с ним дочери, худенькой смуглой девушке с открытым и очень приятным, но удивительно детским лицом, а сам запел низким бархатным голосом. Его песня будто бы обволакивала слушателей, скользила между ними, словно пушистая кошка. Терлась об душу, заглядывая в неё, как заглядывает страждущий жарким днём в колодец с холодной водой.

Неожиданно он оборвал песню, захрипел и упал на траву, едва не угодив головой в костёр, схватился за горло и зашелся тяжёлым надсадным кашлем. Дочь закричала и бросилась к нему на помощь, а остальные цыгане испуганно заозирались по сторонам, сгрудились вокруг костра, стараясь не оказаться в тени.

Откашлявшись, барон поднялся на ноги и мутным взглядом посмотрел на дочь, а та что-то прокричала на своём языке, уверенно ткнув пальцем в Диму.

– Уходи... вон... из табора!..
– ещё не до конца откашлявшись, проговорил Михай, тщательно подбирая русские слова.

– Я?
– переспросил Ребров.
– Почему?

– Тише! Не шумите!
– послышался властный голос, и со стороны реки к костру подошла женщина в ярко-голубом платье. Отблески огня плясали в её глазах и отражались всполохами в странных украшениях, хаотично разбросанных по одежде. Густые смоляные волосы струились по плечам говорившей и, казалось, жили своей жизнью, шевелясь будто змеи. Женщина долго всматривалась в лицо Димы, а затем махнула рукой в сторону реки.

– Прогуляемся?

Дима пожал плечами и пошел следом за ней. Его не столько удивляла нехарактерная для цыганок властность, сколько та покорность, с которой барон воспринял её окрик. Даже, скорее, приказ. Будто бы не барон глава табора, а эта женщина. Пару минут они шли молча, потом цыганка тихо спросила:

– Кто ты и зачем пришел?

– Димка я. Ребров. Крестьянин из Николаевки. Сюда пришёл с Гришкой коновалом. Кобылу помогал лечить, а теперь какого-то чёрта меня выгоняют, а я ведь…

– Так ты ещё человек? – перебила его женщина и удивлённо - вопросительно посмотрела в глаза.

– Конечно!
– растерянно согласился парень, - как и вы.

– А я не человек!
– рассмеялась цыганка, и её волосы запрыгали по плечам и груди, будто живые, - я видунья, я вижу. Впрочем, некоторые зовут меня ведьмой, за то, что я ведаю. Ведаю то, что скрыто от людей.

– И что ты ведаешь обо мне?

– Многое. Но раз ты ещё человек, сказать я тебе этого не могу. Да и не хочу, ведь тем и ценен жизненный выбор, что ты не можешь наверняка знать результат. Вот допустим: женился бы ты на Мариуке, девушке что сейчас играла на гитаре, если бы вдруг узнал, что она будет, например, сварливой женой? Нет. А пошла бы она за тебя, если бы узнала наперёд, что ты полюбишь выпивку? Тоже, например? Конечно же, нет. Так и с любым выбором в нашей жизни. Если знать результат заранее, то выбор превращается в дерево: с него как листья слетает вся прелесть, оставляя после себя только голый чёрный ствол. Тогда и нет уже выбора, а есть знание. Но не всегда оно благо!

– Так что, Мариука моя судьба?
– сильнее прежнего растерялся Дима, а цыганка засмеялась ещё громче, и отсмеявшись, пояснила:

– Да нет же, глупый, это был всего лишь пример! Тебе в жизни не найти свою любовь, ибо её место в глубинах ада! А сейчас уходи. Ты и сам не заметил, как отдубасил барона за попытку заглянуть тебе в душу. Ты не заметил, а он этого позора никогда не простит. Уходи и не приходи, чужой миру людей человек, твоя судьба уже ищет тебя.

Сделав несколько шагов к реке, цыганка исчезла, будто бы и не было её вовсе, а Дима, оглядевшись понял, что ушёл от деревни на добрый десяток вёрст. По ощущениям, он пробыл в таборе не более часа и с цыганкой разговаривал всего минут десять, но алеющая над замершими у реки деревьями заря ясно давала понять, что прошло уже часов пять. Но ни купание в реке, ни пощечины самому себе так и не прояснили картины. Тогда Дима, на всякий случай всё же оглядевшись по сторонам, перекрестился и прочёл по памяти старинную молитву, которую когда-то его заставила выучить бабушка. Убедившись, что и это не помогло, Ребров плюнул под ноги и зашагал к деревне. А чтобы было хоть чуть-чуть веселее, он проговаривал нараспев, в такт отбиваемым шагам то молитвы, то Интернационал. От реки веяло прохладой, а в лесу, будто на ложе зарождающегося дня, начинали петь свои нехитрые песни мелкие лесные пичужки. Проходя мимо небольшого леска, Дима сбавил шаг и принялся так внимательно рассматривать деревья, будто бы видел их впервые.

"Интересная штука, - думал он, - деревья как люди, вроде растут рядом и зацвели одновременно, а вот поди ж ты, живут-то по-разному. Одни озолотились, а другие всё ещё молодые, да зелёные. А третьи так и вовсе отшумели, облетели и стоят сейчас голые да неживые. Но если задуматься, то у тех, кто ничего не имеет, и отнять нечего, а это ли не свобода? Но кто же тогда я? Явно не отшумевший, как та берёза, что склонила чёрные ветви к воде. Но и не молод душой, прошла молодость в полях отцовских, полыхнула ровно та молния, осветила край поля и исчезла во мраке ночи. А что если я не молодой и не старый, а просто зрелый? Хотя нет, не просто, я зрелый но без золота."

Повернув за небольшой чёрный колок, Дима оказался перед входом на старое, давно заброшенное кладбище. Когда-то здесь хоронили народ сразу с двух окрестных деревень. Но вместе со свободой царь даровал народу и новые непосильные налоги. Потому и переехали люди кто в город, кто куда глаза глядят, а остальные со временем прямиком на погост. В предрассветных сумерках казалось, будто бы кресты, раскинув руки, тянутся к непрошенному гостю, пытаясь поймать его в свои объятия.

Срывающимся от волнения голосом Дима начал было повторять «Господи сохрани, Господи сохрани», но продолжить молитву так и не смог, ведь дальше на язык парню лезло только «Вихри враждебные веют над нами». С досады он плюнул под ноги и начал так размашисто креститься, что разогнал крестным знамением не только возможную тут нечистую силу, но и всех окрестных комаров.

Пройдя через кладбище, Ребров поразился его размерам. И, почти кстати, вспомнил ходившую пару лет назад шутку:

"Ваше Величество! Вам памятник купец поставил за свой счёт, за то, что работой его обеспечили!

– А чем тот купец занимается?

– Гробы колотит!"

"А ведь где-то здесь и мои дед с бабкой лежат... Не Ребровы, а те... мамкины. А я, родной внук, ничего о них и не знаю... Даже фамилию точно сейчас не вспомню... Любопытно, а сколько поколений будут меня помнить? Хоть дети-то, надеюсь, не забудут?"

От размышлений Диму отвлёк шелест крыльев прямо над головой, а через пару мгновений чуть впереди путника с карканьем приземлился молодой ворон. Птица уселась на ветхую жердь, явно бывшую когда-то крестом, и принялась с интересом рассматривать незваного гостя, наклоняя блестящую чёрную голову то в одну сторону, то в другую. Ребров хотел сначала шугануть наглеца и даже поднял было руку, но тут же её и опустил, стараясь не смотреть на ворона и стесняясь своего хамского порыва.

– И что я, правда, взъелся на птицу?
– пожав плечами, вслух проговорил парень, отойдя подальше от ворона, - сидит себе и сидит. Живёт он тут, а я вот иду мимо и не могу спокойно пройти, надо обязательно подойти и напакостить. Как дурак, ей-Богу!