Чтение онлайн

— Зачем вы так? Я же все понимаю.

На Западе любят моего однофамильца Венедикта Ерофеева, автора самиздательского бестселлера 70-х годов «Москва — Петушки». Я тоже его по-своему люблю, но чем дальше, тем меньше. Венедикт изобразил в романе парадоксальную ситуацию предельной трезвости, если не сказать просветленности пьяного человека и пьяной тупости трезвых в тех советских условиях, когда такая парадоксальность была на грани издевательского диссидентского эпатажа. Социальный эскапизм алкоголика был несомненным вызовом.

С тех пор прошло время, которое по скорости перемен не знает себе равного в истории России. Алкогольные ценности Венедикта из самиздатовской бомбы превратились в тормоз. Страна не нашла в себе сил для реальных реформ, поскольку те самые народные ценности, воспетые Венедиктом, оказались направленными против основ нормальной цивилизации. Лень, снисходительность к воровству, пофигизм, презрение к труду, подозрительность, блудливость, хитрость и приблатненность, свойственная песням еще одного кумира тех лет, Владимира Высоцкого, — все то, что способствовало психологическому и материальному выживанию человека в условиях русского тоталитаризма, вошло в состав крови нации и стало контрпродуктивно по своей сущности.

Сегодня в России основная борьба идет не между левыми и правыми, демократами и коммунистами, молодыми и старыми, западниками и славянофилами, а между продуктивными и контрпродуктивными элементами общества. Самые простые положительные желания — жить лучше, зарабатывать больше денег, создавать здоровую семью — в России до сих пор для значительной части населения кажутся непонятными. Напротив, культивируются разрушительные ценности. Они привлекательны для молодых своей крутизной, нарушением всех запретов, игрой со смертью и, наконец, нежеланием думать как высшим достижением философии. Быть наркоманом — это доблесть. Неопределенность воспринимается как единственная форма завершенности, нежелание сделать выбор — как состояние, органичное жизни, подвешенность всех решений — как полет. В более старшем поколении контрпродуктивность выражается, прежде всего, в паразитических настроениях. Все это — результаты генетических фрустраций.

Ни власть, ни интеллигенция этой проблемы не видят и, следовательно, ее не решают. Неудивительно: они сами по большей части контрпродуктивны. Власть в России исторически склонна к насилию. Интеллигенция исторически кончилась, хотя это ей пока неизвестно. Эта была специальная русская секта, которая занималась тем, что хотела народу счастья. Теперь непонятно, что такое счастье и что такое народ. Все запущено до беспредела.

Выживание России идет исключительно за счет слабого импульса общенациональной жизни, равнодушия, российского долготерпения. Именно этот фактор оказывается ныне решающим для того, чтобы Россия немедленно не развалилась. Ни колониальная война в Чечне, ни отсутствие современной индустрии Россию не развалят. Вялость жизни — союзник целостности России — и представляет собой неустойчивый баланс продуктивных и контрпродуктивных сил. Он парадоксальным образом спасителен для страны. Чтобы развалиться, нужна энергия хотя бы распада и самораспада. В России ее пока не достаточно.

Однако разные регионы страны имеют различные степени контрпродуктивности, и, возможно, разность этих потенциалов окажется роковой для целостности страны в скором времени. Уже и сейчас очевидно, что российский Северо-запад способен к большей продуктивности, а, следовательно, он потенциальный кандидат на государственную автономию. Москва в наши дни напоминает Западный Берлин, окруженный мрачными лесами ГДР, но что с этим делать — никто еще не знает. Существует также этнический принцип противопоставления российской контрпродуктивности. Татарстан, к примеру, все больше склоняется выйти из-под контроля всеобщей распущенности. Казань, да и прочие этнические регионы, едва ли захотят завершить XXI век в объятьях России.

Мы — не часть европейского дома. Мы — другие, хорошие или плохие, но совсем другие. В результате, возникает бесконечное количество недоразумений, обвинений и разочарований. К России до сих пор не подобран ключ. Прежде всего, он не подобран в самой России.

Основная ошибка реформ 90-х годов в России — их абстрактный характер. Они не имели никакой связи с жизненными ценностями населения. Впрочем, это касается и всех предшествующих реформистских идей в России. История Россия — цепь неудачных реформ.

Основная ошибка России в том, что она видит свои беды не в своих пороках, а в чужих намерениях. Главный враг русского — он сам, но русский вытесняет внутреннего врага с отменным постоянством, и находит его попеременно то на Западе, то на Кавказе, то в евреях, то в происках сверхъестественных сил. Русское православие потеряло свой исторический шанс в начале 90-х годов стать духовным лидером страны. Оно тоже оказалось контпродуктивным, пойдя на очередной компромисс с коррумпированным государством.

Есть немало европейских доброжелателей России, которые говорят, что хотят ее видеть сильной и цельной. Есть и немало недоброжелателей, которые говорят то же самое. Русские их все равно не слышат. Русские не будут сильными. Успокойтесь, кто беспокоится! Русские все еще не осознали глубины своего падения. Им кажется, что нужно выбираться из ямы глубиной в пять метров, на самом деле глубина — на порядок больше. Все ценности находятся в разболтанном состоянии. У русских настежь открытое будущее. Предугадать развитие России невозможно. Она может и развалиться, и сохраниться. Каждый жест, который делается в России, толкает ее то в одну, то в другую сторону. Этим Россия и интересна. Опасно интересна. Так мне нашептывает моя собственная российская контрпродуктивность.

Мы сами позволили государству быть бесчеловечным. Оно безобразно распустилось. Мы потому и живем в катастрофическом государстве, что у нас исчерпался ресурс сочувствия. Мы живем в стране такой хронической жестокости, где свои перебили миллионы своих, приняв их за «бешеных собак», что превратились в улиток и черепах — забились в панцирь, генетически выплакав все слезы. Если раскроемся, пропустим удар. Ногой поддых. Нас обманут, обворуют, унизят, истребят. Мы ничего хорошего не ждем. И еще мы похожи на перепуганных, затравленных зверьков, которые в минуту смертельной опасности могут больно укусить, прокричать страшным отчаянным криком — и пропасть. А если героизм — то он от безысходности, не от свободы выбора.

Это не значит, что русские лишены жалости. Жалостливость до сих пор сохранилась. В деревнях бабы — такие жалостливые. Неслышный жалостливый вой стоит над страной. Мы жалостливы, но без сочувствия. Получается, на первый взгляд, парадокс. На самом деле, в этом и есть наша слабость, которая не даст стране пережить XXI век.

«Мы» — самое сильное местоимение русского языка. Русское «я» по сравнению с «мы» — помет козла по сравнению с пометом слона. Отсюда все наши беды.

Мы похожи на отсыревшие спички, которые с трудом вспыхивают и быстро гаснут. От нас не прикуришь. Мы не будем трясти государство с требованием дать отчет за каждое несчастье.

Во-первых, трагедий чересчур много. И в прошлом, и в будущем. Самолеты будут падать, а поезда сходить с рельсов, убьют еще немало известных и безызвестных людей. Что новенького свалится нам на голову? Все это в голову не вмещается, мозг тупеет. Мы объелись гадостью нашей жизни.

Во-вторых, исчерпан материальный ресурс страны. Все безнадежно устарело. Все берут — ничего не дают. Странно, что еще что-то движется, куда-то едет.