Чтение онлайн

«Поэт в России больше, чем поэт», — сказал Евтушенко, желая тем самым воспеть положение поэта в России и не понимая, видно, того, что поэт в таком положении оказывается меньше, чем поэт, поскольку происходит его вырождение. В России литератор вообще часто был призван исполнять сразу несколько должностей одновременно: быть и священником, и прокурором, и социологом, и экспертом по вопросам любви и брака, и экономистом, и мистиком. Он был настолько всем, что нередко оказывался никем именно как литератор, не чувствуя особенностей художественного языка и образного парадоксального мышления. Он нанимал стиль, как rent-a-car [5] , лишь бы только добраться до цели своего социального назначения. Оттого-то у нас до сих пор подозрительно относятся к иронии, видя в ней нарушительницу серьезного взгляда на литературу как общественного просветителя, оттого-то игровой элемент в искусстве раздражает функционеров от литературы не меньше, чем политическая крамола Солженицына.

Социально прямолинейная литература сопротивления в либеральной и диссидентской ипостасях выполнила свою общественную миссию, которую, увы, пришлось взять на себя литературе в период закрытого государства. В постутопическом обществе пора наконец вернуться к литературе.

Новой, будущей литературе, которая придет на смену умершей, поможет опыт Набокова, Джойса, Замятина, Платонова, Добычина, обэриутов, создателей «русского абсурда», возрождение которых происходит сейчас. Этот опыт ценен обращением к слову как к самозначащей реальности. Слово — самоценность, материально значимая вещь. В романе важно создать не столько определенный человеческий образ, характер, сколько то, о чем я бы просто сказал — проза.

Сейчас возникает другая, альтернативная литература, которая противостоит старой литературе прежде всего готовностью к диалогу с любой, пусть самой удаленной во времени и пространстве, культурой для создания полисемантической, полистилистической структуры с безусловной опорой на опыт русской философии от Чаадаева до Флоренского, на экзистенциальный опыт мирового искусства, на философско-антропологические открытия XX века, вообще, оставшиеся за бортом советской культуры, к адаптации в ситуации свободного самовыражения и отказу от спекулятивной публикмистичности.

Нам как воздух нужен диалог с различными культурами, в культурном изоляционизме мы вновь потеряем предоставленный нам нынче шанс преодолеть наш вольный или невольный провинциализм и заскорузлость.

Конец литературы, обремененной социальной ангажированностью официозного или диссидентского толка, означает возможность возрождения. Ростки альтернативной литературы, какими бы скромными они пока ни были, обнадеживают.

Итак, это счастливые похороны, совпадающие по времени с похоронами социально-политического маразма, похороны, которые дают надежду на то, что в России, традиционно богатой талантами, появится новая литература, которая будет не больше, но и не меньше, чем литература.

1989 год

Строго говоря, место критики — в лакейской. В демократические времена это, возможно, звучит несколько обидно, однако обижаться нечего. Просто надо знать свое место. Иначе одно недоразумение. Это часть общей российской неразберихи. У нас, известно, швейцар смотрит министром, официант подает еду с отвращением. К этому привыкли, хотя к этому нельзя привыкнуть. В результате все безнадежно жалуются на службы быта, на приемщиц грязного белья, на продавщиц или на тех же официантов, иногда дело доходит до скандалов и даже мордобоя, но ничего не меняется.

С критикой дело обстоит еще противнее. Писатели (драматурги, режиссеры… но остановимся на литературной критике, чтобы не расширять тему до бесконечности) на нее не осмеливаются жаловаться, как в старые времена — на партком, потому что критика завоевала себе место власти, и, естественно, без сопротивления она его не оставит. Критика захватила в литературе судебную власть. От всякой власти у слабых людей кружится голова. Кружится она и у критиков.

То, что критика захватила власть, не означает, что она того достойна. Из истории страны известно, что «грядущий хам» добился политической победы без всякого на нее права, а сохранил ее при помощи террора. Критика развила свои репрессивные органы в поразительных масштабах. При этом, как и всякая власть, она лицемерна. Она выдает себя за защитницу интересов литературы, за ее неотъемлемую часть.

Писатели обычно не связываются с критикой. Большинство, ее боится. Наиболее сильное писательское меньшинство ее не любит и презирает. Хорошим тоном считается критику не читать («даже под страхом телесного наказания», по словам Толстого), на нее не отвечать, не опускаться до ее уровня, то есть оказывать ей пассивное сопротивление. С активным сложнее. Многие писатели просто не знают, как бороться с критикой.

У той свой, «птичий язык», она владеет или делает вид, что владеет аналитическим мышлением, употребляет неясные дефиниции, ссылается на каких-то своих предшественников, короче, она во всеоружии.

А писатели у нас, как правило, народ незамысловатый, в основном самородки. Канта и Гегеля не читали, с трудом представляют себе, что такое «эстетика», «экзистенциализм» выговаривают как «экзистенционализм» или вовсе не выговаривают, «остранение» путают с «отстранением», про Веселовских, вообще, не слышали, сквозь Бахтина не продрались. Не было ни времени, ни сил, ни надобности. И потому самородок оказывается совершенно беспомощным перед критикой и эту свою беспомощность не скрывает или не может скрыть.

Покорных самородков наша критика, как правило, не бьет. Или бьет, но не сильно. Она их выстраивает в колонны, комплектует в обоймы, загоняет в «школы» (и парит, тщеславная, над). Так они и живут, иногда обнесенные колючей проволокой, чтобы не разбежались, некоторые (из своих или придурки) ходят расконвоированные. Но обязательно устраиваются шмоны и присяги на верность.

Впрочем, соседствует и мазохизм. Критика любит пресмыкаться перед кумиром. Роль кумира незавидна. Сегодня его облизали, завтра съедят. Если не те же, то обязательно следующие. Русская литература — это обглоданные критикой кости. Сплошной Верещагин.

Как пришла критика к власти? Поэтапно. Во многом благодаря гнусной российской действительности. С ней нужно было всегда бороться. Борьба превращалась в смысл жизни. В России литературная критика, в отличие от философии и политических наук, не подлежала прямому запрету. В результате она занималась не своим делом, деспотизм развратил ее, дал ей уникальную возможность говорить сквозь зубы о положении общества, прикрываясь задачами литературного исследования. Она стремительно выходила за рамки своей компетенции.

Начало, видимо, было положено Белинским. Он уже сумел поставить себя выше писателей, навязав отечественной публике систему идеологического чтения. При таком подходе интерпретация превращается в судебное разбирательство. И неважно, что следователь путается, меняет взгляды, то не любит, то любит Грибоедова, Гоголя, объясняет, что писать и чего не писать, напирая на общественную пользу литературы, на совесть. Следователю все дозволено. Белинский — стилистический родоначальник нашей критики, не стесняющейся писать без всякого чувства слова. То сухо, то неистово, но одинаково дурно.