Чтение онлайн

Собрался в тайгу и Федот. Собрался, а пойти не пришлось. Захворал. Слег. Надеялся скоро выздороветь и тогда пойти. Но как ни старалась Лукерья: и травами его поила, и в баньке парила,— долго не отпускала хворь.

Федот лежал на печи, маялся и не находил покоя. Невеселые мысли неотступно стояли в голове.

Максимку отправить — так молод еще. Один в лес не хаживал. Прошлый год тоже нескладно получилось: пошел тогда сам да на второй день в лесу и захворал. Простыл, может, или так привязалась хворь. Еле добрался тогда до дому и не пошел больше. И теперь тоже... Тогда бы Максимку пустить ненадолго, да пожалел младшего, не пустил. А теперь пустить и вовсе боязно. Раньше Тимоха выручал. Пойдет, бывало, на неделю, на две — тот ничего, не боялся,— смотришь, куниц принесет да белок. А нынче и соли не на что будет купить...

Федот поворочался на печи, затемно спустился, сел на западню, сгорбился, облокотился на колени и закашлялся.

Глядя на мужа, встала и Лукерья, затопила печь.

— Теперь, Лукоша, самое время в лес идти,— сказал Федот невесело.— В самый бы раз за куницей. Да вот прихворал я, старый стал. Грудь зажало.— Он медленно выпрямился, снова закашлялся и провел по груди рукой.— Дыхнуть не дает. Так и душит. Отходился я, видно, отлесовался...

Он не спеша вышел в сени, внес в избу куртку-безрукавку. Новую, легкую. Сам в прошлом году сшил из лосиной кожи. Один только раз и ходил в ней на охоту. Бросил куртку на лавку, крикнул на всю избу:

— Максимка, а Максим!

— Пошто ты его, Федотушка, в такую рань? — спросила Лукерья.

Старик не ответил. Над головой заскрипели полати.

— Чего, тятя? — сонным голосом отозвался Максимка.

— Вставай!

Максимка потянулся раз-другой. Ловко спустился с полатей. В избе было темно. Только чуть заметный пробивался в низкие окна рассвет да неровным светом теплилось жерло печи. За окнами порывисто и жалобно стонал холодный ветер.

— Ну чего, тятя? — переспросил Максимка.

— Возьми вот лузан,— Федот подал сыну куртку,— да собирайся... А я уж, видно, сам-то не пойду. Шибко ходить не могу да и нагибаться трудно. Полегчает разве, тогда уж...

Максимка и без того знал, что не сегодня, так завтра отец пошлет его в лес. Зверя-то нет в доме, а скоро и купцы приедут. Как не послать? Поэтому он и не удивился. Взял в руки лузан, примерил. Слова не сказал и стал собираться.

— Федотушка! — догадалась Лукерья. — Максимка-то один за зверем не хаживал. Молод еще. Куда же ты его?

— Не маленький,— строго возразил Федот.— В лесу вырос, не пропадет. Некому больше. Ты, что ли, пойдешь?

Лукерья знала, что перечить мужу нельзя. Как скажет, так и будет. Она проглотила обиду и тут же забегала, засуетилась, стала помогать меньшому собираться в лес. Подала сыну двое штанов, длинные шерстяные чулки, теплые онучи.

— Ты потеплее, Максимушка, одевайся... Ночи теперь длинные да морозные.

Максимка собирался молча. Сперва надел холщовые штаны, поверх — пестрядинные, полосатые. На чулки намотал широкие серые онучи, обул новые лапти, подбитые кожей.

Федот спустил с полки берестяную шкатулку, достал из нее пороховницу, похожую на бараний рог, сунул в переднюю сумку лузана.

— Весь тут,— сказал он невесело.— Ты привяжи на ремешок, не потеряй. И зря-то не пали. А тут вот дробь. Тоже немного.— Он сунул туда же в сумку сплетенную из лыка коробочку.

Лукерья накормила сына горячими шаньгами. Максимка надел лузан, поверх лузана — шубу. Мать положила в мешок хлеба, сушеного мяса, крутые яйца и соль. За пояс Максимка заложил топор.

— Шапку мою надень,— предложил Федот.— Легкая она, да мягкая и теплая.

Он достал из-за печки старое курковое ружье, погладил его ладонью, оделся и хоть знобило его, а вышел проводить сына на крыльцо.

Лукерья тоже накинула на голову рваненький выцветший платок и выбежала следом. Максимка бросил собакам по куску хлеба. Федот на крыльце подал сыну ружье и, глядя под ноги, скупо напутствовал в бороду:

— Припас береги. Мало его у тебя. На медведя в случае чего не лезь, сторонкой обойди. Неспособно на медведя одному-то. Да и пользы от него мало. Белку ищи да куницу. Ну, за белкой теперь далеко нужно ходить. Близко-то все повыбили. Больно-то не спеши да и долго не пропадай — скоро зарымовские приказчики наедут.

— Ладно, тятя, понимаю.— Максимка закинул ружье за плечо.

Лукерья похлопала сына по спине, кончиком платка утирая слезы, плаксивым шепотом говорила:

— Береги себя, Максимушка. Спаси тебя Христос... Не заплутай в лесу-то...— Она перекрестила сына.— С богом, Максимушка, с богом...

Максимка спустился к реке, по льду прямиком перешел на ту сторону. Собаки убежали вперед: одна рыжая, другая черная.

Федот пошел в дом, а Лукерья еще постояла, посмотрела, как Максимка твердой походкой дошел до опушки, махнула ему рукой, когда он оглянулся, и проводила глазами, когда он скрылся в лесу.

Дома сбросила с головы платок, кинула на лавку, подошла к Федоту, который, угрюмо сгорбившись, молчаливый и задумчивый, сидел на западне.

— Как он там в лесу-то один будет, Федотушка? — запричитала Лукерья.— Мал еще, дитя совсем. Вот кабы Тимоша был дома, полегще бы нам жилось... Все помог бы...

— Не надо, Лукоша, не поминай про него,— перебил Федот.

— Да пошто ты так на него серщаешь?

— Не надо, говорю, — строго повторил Федот. — Отца родного не послушал. Ушел из дому, да еще и девку за собой увел. Весь род наш осрамил...

Летом в лесах вокруг Налимашора белки было много. Да что в лесах — в деревне по крышам бегали, по изгородям. Правда, старые охотники еще с лета говорили, что к осени откочует белка, уйдет. Дескать, шишки мало в лесу, кормиться ей нечем.

Но Максимка версты не отошел от дома — добыл первую белку. На второй версте еще одну подстрелил и тут же почти третью.

«Почин есть,— решил он.— Если дальше так пойдет, значит, зря старики болтали».

Но вышло, что не зря. После этих трех, сколько ни бродил Максимка по тайге, так не то что добыть, хоть бы увидеть одну! Как отрезало. Рябчиков видел, куропаток, но но ним он стрелять не стал: берег припасы. Так и пробродил до самого вечера впустую.

Когда стало темнеть, он выбрал толстую сухую ель, срубил ее и стал готовить ночлег. Разрубил ствол на кряжи, вбил в землю два наклонных кола и кряжи уложил один на другой. Получилось вроде наклонной стенки. Стенку снизу поджег и, когда огонь разошелся по всей длине кряжа, приготовил постель: нарубил сырых пихтовых веток, уложил поближе к костру и развалился на них, как на перине. Перед тем, конечно, и сам поел, и собак накормил тушками белок. А за костер он не беспокоился. Охотничий костер — нодья тем и хорош, что за ним не нужно следить: сгорит нижний кряж, на его место второй накатится, за ним третий, и так всю ночь. Максимка не раз хаживал в лес с отцом и с братом и всю таежную науку знал с малых лет.