Чтение онлайн

— Ладно,— оборвал офицер,— тебя слушать до ночи хватит. Понял приказание?

— Так точно, понял! — Тюфяк вытянулся перед офицером.

— Выполняй.

— Слушаюсь, ваше высокое благородие!

Офицер пошел не оглядываясь. Тюфяк проводил его глазами и подошел к Кузьме.

— Вот видишь, милок, как тут с нашим братом разговаривают. Война — не свадьба. Тут успевай поворачивайся. Пойдем-ка со мной, пулемет поможешь притащить. Заряжающего моего вчера под Богатейским насмерть убило. Прыткий был мужик, а от пули не увернулся. Царство ему небесное...

Пока Тимоха занимался с конем, Тюфяк с Кузьмой прикатили пулемет, притащили ящики с лентами, сложили их в сани. А пулемет закатили в избу и поставили посередине пола.

— Жена любит ласку,— сказал Тюфяк, поглаживая кожух ствола,— а пулемет — чистку да смазку. Вот дед твой придет, научу вас оружие чистить.

Управившись с конем, Тимоха зашел в избу. Сейчас же вслед за ним вошли еще три солдата. Они поставили винтовки в угол. Скинули рукавицы, сняли шапки.

— Чем гостей станешь угощать, мать? — спросил один из них.

— Нет у меня ничего, сыночки...— запричитала хозяйка.— Откуда у меня угощение? Сама, как прожить, не знаю. Бедно я живу...

— На нет и суда нет,— весело сказал солдат, откинул крышку с западни и спустился в подполье.

Он тут же выставил на пол горшочки со сметаной и с творогом, деревянную чашку с маслом, бурак с яйцами и три каравая ржаного хлеба.

— Ну, коли нет, с нами садись, мама, мы тебя угостим,— сказал солдат.

Два других дружно захохотали.

Они закрыли подполье, уселись на западню, разломали хлеб и принялись жадно есть. Тюфяк присоединился к ним.

А старуха стояла поодаль, грустно смотрела, как исчезают ее запасы, и приговаривала:

— К рождеству да к пасхе берегла. Ешьте, сыночки, ешьте. Какие уж нынче праздники? С дороги да с устатку вы голодные, поди. А я-то как-нибудь проживу...

Тюфяк, полулежа на западне, прижал к груди горшок и деревянной ложкой с аппетитом хлебал сметану.

— Помню, мальчишкой еще,— приговаривал он,— любил я сметану снимать с горшков. А горшков у нас в погребе стояло, как солдат в шеренге. Ешь — не хочу. Коров у нас целое стадо было! Пасли мальчишки соседские, а я у них считался за командира... Эх, времечко было! — Он отставил сметану и достал из другого горшка творожник.— Ну, дай бог, кончится война, опять так-то станем жить. Живым бы только остаться...

Солдаты наелись, отставили в сторону пустые горшки и принялись чистить винтовки. Тюфяк тоже схватил с лавки какую-то тряпку, разорвал пополам, половину оставил себе, другую бросил Кузьме на колени.

— Давай-ка, милок, приучайся, помоги мне трещотку мою протереть. Не зря же тебя мне в помощники назначили. Эта вещь тонкая. Ты, поди, такую штуку и близко не видывал.

Кузьма как мог помогал Тюфяку, а тот толково объяснял, как устроен пулемет, как закладывать ленту, как держать ее, чтобы не заедала и не перекашивалась.

Солдаты тем временем закурили. Тимоха закашлялся от махорочного дыма, и Тюфяк поднял глаза на него.

— И ты, дед, давай сюда,— сказал он.— Погляди да пощупай, чтобы знать, что возить будешь, чем людей на тот свет отправляют.

Тимоха не ответил. Он сидел сложив руки, о чем-то задумавшись.

— Тебе говорят, дед! — крикнул молодой солдат.— Сидишь как на именинах. Поди-ка поучись. Может, и тебе еще стрелять придется. Давай, давай!

Тимоха нехотя подошел к пулемету, опустился на колени. Сперва он без интереса слушал объяснения Тюфяка, но скоро любопытство пересилило все остальные чувства, и он с увлечением принялся разглядывать части замка и старательно перетирать их.

— Вот и хорошо,— приговаривал Тюфяк.— Ты, дед, видать, с понятием. Вот соберем — научу тебя и целиться, и стрелять. Время-то, милок, не ждет. Красные по пятам гонятся. Не сегодня, так завтра снова бой начнется. Тогда жарко станет. Только успевай ленты подавать. А я из тебя пулеметчика сделаю... Еще спасибо скажешь.

Глава восьмая

ИЗВЕРГИ

Пока в маленькой избушке Тюфяк обучал Тимоху и Кузьму военному делу, в большом доме офицеры сидели за столом.

Хозяин дома, сучковский кулак Парамон, потчевал незваных гостей самогоном, а хозяйка — закусками: вареным мясом, творогом, сметаной, вяленой рыбой и яичницей.

Богачом Парамон не был, но и бедняком его нельзя было назвать. Каждый год засевал он десятин двадцать земли, держал пять коров да полдюжины лошадей. Сам, конечно, не управлялся ни с землей, ни со скотом, но так же, как и на Авдея в Пикановой, здесь на Парамона батрачила чуть не вся деревня.

Хозяин наливал самогон в кружку, поочередно, по чинам, подносил гостям. Из них знал он одного Зубова. Еще до войны по каким-то делам заезжал Зубов в Сучково и останавливался у кулака.

— День и ночь ждали вас, Степан Гаврилович,— приговаривал Парамон, поглаживая ладонью лысую голову.— Как Христа-спасителя ждали. На вас теперь только и надежда. Не дай бог, большевики-то устоят! Ограбят, нищими сделают, с котомкой по миру пустят. Потому и сына родного послал к вам служить. Пусть за белого царя-батюшку да за бога воюет. Голову бы только не сложил...

— Ты за меня, папаня, не тужи,— хвастливо ответил Лука, гордый тем, что сидит за одним столом с офицерами.

— Вот окончится война-то,— Парамон похлопал сына по плечу,— все хозяйство тебе передам. Сам-то староват я стал. А ты молодой, силенок хватит. Вот и хозяйничай! Наживай добро, как я наживал.

Зубову, видно, надоело слушать эту хвастливую болтовню, и он перевел разговор на другое.

— Хлеба-то много ли у тебя? — спросил он хозяина.

— Много не много, а маленько припас,— ответил Парамон.— Пудов с десяток найдется...

— Забрать придется хлеб-то у тебя,— сказал Зубов.— На север идем, там с хлебом туго.

— А я для вас, Степан Гаврилович, и берегу. Для кого же мне и беречь-то? Красным ни фунта не дам, пусть хоть с голода подыхают. А для вас с превеликим удовольствием.

— А как, коммунистов нет у вас? — спросил Зубов.

— Да откуда у нас коммунисты? Темный народ, на всю деревню один я грамотный. Нет, коммунистов нет.

— А красных?

— И красных нет, Степан Гаврилович.

На том, может, и кончился бы разговор о коммунистах и о красных, но Парамон почесал вдруг затылок, погладил ладонью лысую макушку и сказал с сомнением:

— Вот, сказывают, Алешка Потапыч будто домой заявился. Раненный будто пришел да прячется. Мне бабка Агафья говорила. Вот тот красный...