Шатун
Шрифт:
— Алешка? — поднял глаза Лука.— Да что ты, тятя! Если так, то это нам в самый раз. Мы за такой дичью охотимся.
— А говоришь — нет,— строго сказал Зубов.— Где он, далеко ли? Коммунист, говоришь?
— Коммунист ли, не знаю. А что за красных воевал, это точно. Большевик настоящий. В ту осень хлеб у меня грозился отнять. «Вытряхнем, говорит, все до зернышка из сусеков и тебя, говорит, вытряхнем». А потом с красными ушел куда-то. А теперь, говорят, назад пришел.
— А может, он убежал уже?
— Да куда же он один-то зимой побежит? И от кого бежать опять же? Кто же знал, что вы к нам в деревню придете,— уверенно сказал Парамон.— Дома его искать надо.
— Поищем,— сказал Зубов. Он вытер руки полотенцем, услужливо поданным хозяйкой, и первым встал из-за стола.— Пошли посмотрим, какой такой Потапыч!
Офицеры поспешно вставали из-за стола, вытирали руки, надевали шинели. Опоясавшись ремнями, проверяли оружие.
Лука тоже оделся и первым вышел на улицу. Он и повел офицеров.
В доме Потапыча на полу лежали три солдата. Увидев вошедших офицеров во главе с самим Зубовым, солдаты поспешно вскочили, вытянулись, поправляя гимнастерки. Жена Потапыча, смуглолицая женщина лет тридцати, печально сидела возле печки, тихонько качая на руках ребенка.
— Дрыхнете, бездельники!— с порога закричал Зубов.— Разулись, распоясались, а того не знаете, что тут рядом с вами красная сволочь прячется!
Жена Потапыча вздрогнула, услышав эти слова, словно кто шилом кольнул ее в спину. Она чуть не вскрикнула от испуга, но сдержалась и только про себя подумала:
«Узнали, гады... Донес кто-то...»
— Так точно, не знаем, ваше высокое благородие,— виноватым голосом доложил солдат с ленточкой на погонах.— Как есть никого не видели...
— «Не видели»! — передразнил Зубов.— Дурак он, чтобы тебе показываться? Искать нужно!
— Слушаюсь! — гаркнул солдат и громко пристукнул каблуками рыжих американских ботинок.
— То-то, «слушаюсь». Весь дом перерыть, найти, взять живьем! — скомандовал Зубов и подошел к жене Потапыча.— Где мужик? — спросил он тихо, вытащил из кобуры наган и покачал стволом перед лицом женщины.
Она подняла голову с заплаканными глазами, спросила:
— Какой мужик?
— Не знаешь? — с издевкой сказал Зубов.— Чужой, значит? Ну подожди, найдем, я тебя познакомлю. Где, говори, а не скажешь — пулю в лоб! Поняла? — закричал он вдруг.
Солдаты наскоро подпоясались и стали обыскивать дом. Заглянули в подполье, слазили на чердак, посмотрели в чулане, сходили в баню... Потапыча нигде не было.
— Конюшню обыскать и сарай! — приказал Зубов, а сам опять обратился к женщине: — Не знаешь, значит? Кто — не знаешь и где — не знаешь! А может, забыла? Так я вспомнить помогу.— И он ударил ее, сложив две перчатки вместе.
В это время открылась дверь, и солдаты втолкнули в избу хозяина.
— Какая встреча!— с деланным удивлением воскликнул Зубов.— Заходите, раздевайтесь, милости прошу.— Он мигнул солдатам, и те сорвали с Потапыча шубу и шапку.
Потапыч остался в гимнастерке, в солдатских шароварах и валенках. Голова у него была перевязана грязным бинтом, правая рука подвешена на марлевой косынке.
— В конюшне в солому забрался,— доложил солдат с лычками на погонах,— насилу нашли,
— Ну как же так,— с фальшивым сочувствием сказал Зубов.— В конюшне, в соломе... А дома супруга ждет...— И вдруг заревел: — Оружие?! Оружие, спрашиваю, есть?
— Нет у него оружия,— сказал тот же солдат.— Все обыскали — нету.
— Коммунист? — рявкнул Зубов.
Потапыч молчал. Он понимал, что теперь уже ничто не спасет его от расправы, а говорить с беляками ему было не о чем. Он спокойно посмотрел в лицо Зубову, и это еще больше разозлило капитана. Взяв наган за ствол, он рукояткой ударил Потапыча по голове и повторил свой вопрос:
— Коммунист? В каком отряде воевал? Кто командиром был? Сколько штыков в отряде? Пулеметов сколько?
Потапыч, не открывая рта, продолжал смотреть в глаза Зубову.
— Молчишь, сволочь? Подожди, заговоришь еще! А ну,— обратился он к солдатам,— стяните с него катанки. Излишняя роскошь это для него.
Солдаты проворно стянули с Потапыча валенки. Он остался в носках.
Зубов окинул его взглядом сверху вниз, потом снизу вверх и, видимо удовлетворенный осмотром, сказал негромко:
— Вывести на улицу.
Потапыч обвел глазами избу, посмотрел на жену.
— Прощай, Катюша,— сказал он спокойно.— Прощай, сынок.
Солдаты повернули Потапыча к двери и вытолкали из избы.
Тюфяк, Кузьма и Тимоха выкатили на улицу пулемет и поставили его на сани.
В это время из соседней избы солдаты вывели раздетого и разутого человека. Следом вышли четыре офицера, а за ними, тоже раздетая, женщина с ребенком на руках.
— Алешенька, родной...— причитала она.— Алешенька...
Обогнав офицеров, она бросилась к мужчине, почти догнала его, но тут раздался выстрел, женщина покачнулась, остановилась, выронила из рук ребенка, еще раз шагнула и, споткнувшись, упала лицом в снег.
Ребенок, заливаясь плачем, на коленях пополз по снегу к матери.
— Мама, мама!..— кричал он, захлебываясь слезами.
Но мать уже ничего не слышала...
Кузьма с Тимохой молча наблюдали все это, а Тюфяк, покачав головой, снял шапку и перекрестился.
— Упокой, господи,— сказал он,— еще одной сволочью меньше. И этого сейчас пришьют. Зубов шутить не любит.
«Звери... звери и есть,— подумал Тимоха.— Бабу так, ни за что...»
Зубов дунул в ствол и сунул наган в кобуру. Он валенком отшвырнул ребенка в глубокий снег и даже не посмотрел на него.
— Мама, мама!..— все еще кричал мальчик, но крики его с каждым разом становились тише.
Кузьма перекрестился.
— Господи помилуй,— сказал он тихонько,— что же это такое... Детей в снег живьем закапывают, стервецы...
Тимоха и тут промолчал. Опустив голову, он закрыл лицо руками и задумался, стараясь понять происходящее.
Услышав выстрел и крики ребенка, все жители деревни прильнули к окнам, к щелям чуть приоткрытых дверей. Они с испугом смотрели на улицу, утирали слезы, тяжело вздыхали, но никто не осмелился выйти из дома.