Чтение онлайн

Вторая начинка. «Балбес».

Бекон на горячую сковороду без масла. Он лёг и сразу же начал корчиться, края задрались, жир зашипел и закипел по краям полосок. Через минуту кусочки подрумянились до красновато-коричневого, с хрустящими краями и мягкой серединой. Я выложил их на среднюю часть чиабатты, ещё горячими, дающими запах копчёного мяса и карамелизованного жира.

Поверх бекона – яйцо. Я разбил его аккуратно прямо над беконом, желток лёг ровно, не лопнул – ярко-жёлтый, выпуклый, живой. Белок растёкся, лениво заполнил пространство между полосками бекона, впитался в хлебные поры.

Соль – несколько кристаллов крупной морской блеснули на желтке. Перец – только чёрный, свежемолотый, с запахом смолы и остроты. И поверх – тёртая гауда, которая сыпалась на белок тонкими нитями, ложилась рыхлой бледно-жёлтой шапкой.

Наконец, третья начинка. «Бывалый».

Я взял маринованные корнишоны и изрубил их мелко, до состояния почти пасты – они выпустили кисловатый рассольный сок, который смешался с запахом укропа и уксуса. Смешал их с зернистой горчицей – горчица дала массе зернистость и остроту, цвет стал тёмно-жёлтым, почти горчичным. Выложил эту смесь на третью часть хлеба, размазал плоской стороной ложки.

Поверх – салями, кружки тонкие, чуть маслянистые на поверхности, с белыми крапинами жира в тёмно-красном мясе. Они перекрыли горчично-корнишонный слой плотной черепицей.

Дальше – колечки халапеньо, ярко-зелёные, с блестящими срезами, тонкие как монеты. Они легли поверх салями беспорядочно, и от них сразу пошёл тонкий, острый запах.

И последним – ломтики сыра с голубой плесенью (подошел бы и камамбер, но я любил этот запах старых носков). Они упали на всё это великолепие тяжело, неровно, с прожилками серо-голубого и кремово-белого, и сразу дал резкий, острый, почти животный запах.

Когда все три бутерброда были собраны, я закрыл их и поставил в духовку, разогретую до двухсот градусов. Нужно было всего восемь минут.

Через стекло было видно, как плавятся, растекаясь, сыры, как схватывается белок, как румянятся края кусочков семги. Запах из духовки ударил, когда я открыл дверцу. Горячий хлеб, расплавленный сыр, копчёный бекон, острый перец, пряный укроп – всё сразу, единым облаком.

Я поставил чиабатты на деревянную разделочную доску. Мощными ударами ножа разделил единые бутерброды, в которых в процессе запекания смешались все запахи, на три отдельных части, оставшихся единым ансамблем, но при этом бывших индивидуальностями, каждый со своим вкусом.

Переложил на тарелки и отнес на стойку.

Когда тарелки опустели, Витька откинулся на спинку стула и потёр живот.

– Вот это завтрак, – сказал он с удовлетворением. – Уважаю.

Олег молча кивнул, доедая последний кусок. Щёки у него раскраснелись от острого перца, но он не жаловался.

Через десять минут оба ушли в жилую зону. Витька завалился на диван, не раздеваясь, и засопел почти сразу. Олег устроился на раскладушке, и тоже вскоре тихо захрапел. Я убрал посуду, вымыл сковороду, протёр разделочную доску и разобрал остатки продуктов по холодильнику.

Потом взял телефон.

Нина. Гудки. Никто не взял. Муж Нины. Гудки. Мама Нины. Гудки. Я убрал телефон в карман, постоял у окна, уже подняв ставни и глядя на улицу.

Утро было серым, облачным. На месте сгоревшего «Мерседеса» осталось тёмное пятно на асфальте и обрывки полицейской ленты, которую ветер успел частично размотать за ночь.

В восемь я вышел из ресторана.

Хозяйственный магазин открывался рано. Я взял такую же огромную бутыль дистиллированной воды, расплатился и вернулся. Витька и Олег уже не спали – сидели за столом в жилой зоне, оба с кружками чая, оба молчаливые, но не сонные.

Варили эликсир втроём, молча и слаженно. В нескольких кастрюлях, чтобы, во-первых, быстрее остыло, а во-вторых, чтобы использовать как можно больше оставшейся эссенции. Олег с Витькой мешали по очереди, я добавлял эссенцию.

Пока эликсир остывал, я тренировал резонанс.

Сел на пол, скрестил ноги, закрыл глаза. Раньше это упражнение давалось с трудом – нащупать собственную ману, почувствовать её ритм, уловить пик мощности при использовании заклинания.

После перерождения крови все стало совершенно иначе. Ихор отзывался мгновенно, мана текла легко, ровно, будто река по знакомому руслу. После часа тренировок мне удалось добиться трех успешных повторений из четырех, и где-то раз-два из десяти удавалось активировать второй резонанс после первого.

Когда эликсир остыл и был разлит по бутылочкам, я расставил их по полке, пересчитал. Тридцать пять штук.

Я взял телефон и снова набрал Нину.

Гудки.

– Нет? – спросил Витька.

– Нет.

Я убрал телефон и некоторое время стоял молча, глядя на полку с эликсиром. Потом принял решение.

– Еду к маме Нины.

Витька поднял голову:

– Серьёзно? Прямо сейчас?

– Да.

– Серёга, у твоего ресторана вчера ночью была перестрелка. А завтра уже первое число.

– Не могу, – сказал я просто. – Она не берёт трубку третий день.

Витька поморщился, но не стал давить. Помолчал секунду, потом встал:

– Тогда поеду с тобой.

– Не надо.

– Почему?

– Потому что ничего страшного не произойдёт. Это жилой район, середина дня, – я посмотрел на него. – А вам с Олегом лучше остаться здесь и тренироваться. Время есть, используйте.

Витька смотрел на меня несколько секунд, потом кивнул нехотя:

– Ладно. Но телефон не отключай.

– Само собой.

Я вызвал такси, накинул куртку и вышел.

Дом мамы Нины стоял в тихом районе на севере города. Пятиэтажка, светло-жёлтая штукатурка, облупившаяся по углам, маленький двор с тремя берёзами и песочницей без песка. Я нажал кнопку домофона. Тишина. Подождал. Нажал снова. Тишина.

Постоял у подъезда минут пять, пока не вышла женщина с собакой на поводке. Я придержал дверь и прошёл внутрь.

Третий этаж. Квартира двадцать семь. Я подошёл к двери, нажал на звонок. Тишина. Нажал ещё раз. Прислушался – за дверью ничего. Потом опустил взгляд на электросчётчик в тамбуре. Цифры на нём стояли мёртво. Не крутились.

Никого.

Я постоял перед дверью, потом повернулся и позвонил в соседнюю квартиру.

Долгая пауза. Потом шаркающие шаги за дверью, шорох цепочки. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щели появилось лицо – маленькое, морщинистое, с острыми внимательными глазами. Бабушка лет восьмидесяти, в халате в мелкий цветочек, с пучком седых волос на затылке.

– Вам кого, молодой человек? – спросила она тонким голосом.

– Добрый день, – сказал я, стараясь говорить мягко. – Извините, что беспокою. Я ищу Елену Сергеевну из двадцать седьмой. Вы случайно не знаете, где она?