Чтение онлайн

Теперь осталось не обмануть их ожидания.

Мокрицын появился к обеду.

Я заметил его сразу, как вышел в зал, чтобы проверить подачу, посмотреть на гостей, подышать воздухом. Судья сидел в углу, за столиком у окна, один. Перед ним стоял горшочек с луковым супом, и он ел его так жадно и сосредоточенно, как умирающий от жажды пьёт воду. Он закрывал глаза на каждой ложке.

Зал был заполнен на две трети. Неплохо для обычного дня, но уже не тот аншлаг, что был на открытии. Купцы, приказчики, пара мелких чиновников — постоянная публика, которая приходит поесть, а не поглазеть на диковинку. Нормально. Так и должно быть.

Я сделал вид, что не заметил судью, и повернулся к кухне.

Три… два… один…

— Александр!

Голос Мокрицына разнёсся по залу громче, чем следовало. Несколько голов повернулось в его сторону. Судья этого не заметил — он уже вскочил из-за стола, едва не опрокинув горшочек, и шёл ко мне. Почти бежал, забыв о солидности и чине.

Я остановился, обернулся. На лице изобразил вежливое удивление, ничего больше.

Мокрицын добрался до меня, запыхавшись. Салфетка всё ещё торчала за воротом, на подбородке блестела капля супа. Он вытер её рукавом — жест, который городской судья никогда бы не позволил себе на людях.

— Александр, — повторил он тише, озираясь по сторонам. — Нам нужно поговорить. Наедине.

Я молча смотрел на его полное лицо, мешки под глазами и испарину на лбу. Его уже мучала одышка после десяти шагов быстрой ходьбы. Пальцами он нервно теребил край салфетки.

Три дня, — подумал я и внутренне улыбнулся. — Три дня он продержался. Меньше, чем я рассчитывал.

— Пожалуйста, — добавил Мокрицын. В голосе звучало что-то жалкое, просительное. Совсем не похоже на человека, который подписывал пени на чужие долги.

Я кивнул на дверь в конце зала.

— Идемте в кабинет управляющего.

Мокрицын засеменил за мной, стараясь не отставать. Гости провожали нас удивленными взглядами — городской судья, бегущий за поваром как собачонка. К вечеру об этом будет знать полгорода.

Пусть знают.

Кабинет Кирилла был пуст — сам хозяин возился на кухне, помогая Ивану с мясом. Я пропустил судью вперёд и закрыл за собой дверь.

Мокрицын стоял посреди комнаты, переминаясь с ноги на ногу. Сейчас без этого своего пафоса он выглядел совсем иначе. Обычный толстый мужчина средних лет, потный и нервный.

— Присаживайтесь, — я указал на стул у стены.

Судья сел. Я остался стоять, прислонившись к столу Кирилла. Смотрел сверху вниз — старый приём, но работает безотказно.

— Слушаю вас, Игнат Савельевич.

Мокрицын заговорил не сразу.

Сначала он достал из кармана платок и промокнул лоб. Потом вытер шею. Потом снова лоб. Платок был уже насквозь мокрым, но судья продолжал им тереть, словно это помогало собраться с мыслями.

Я молча и терпеливо ждал, не подгоняя человека. Пусть сам дозреет.

— Вы, наверное, думаете, зачем я пришёл, — начал он наконец. Он говорил тягучим голосом, растягивая слова — привычка человека, который привык говорить медленно, чтобы казаться значительнее. — После всего, что… после тех пеней…

— Я знаю про пени, Игнат Савельевич.

Мокрицын вздрогнул, словно его ударили.

— Я… да. Конечно, знаете. — Он снова промокнул лоб. — Белозёров приходил ко мне недавно. Хотел, чтобы я сократил вам срок выплаты. До трёх дней.

— И вы отказали.

— Отказал. — В голосе судьи мелькнуло что-то похожее на гордость. — Порвал его бумагу и выставил вон. Можете не верить, но это правда.

— Верю.

Мокрицын моргнул, явно не ожидая такого ответа. Он готовился оправдываться, объяснять, а я просто сказал «верю», и весь его заготовленный монолог рассыпался.

— Я пришёл не за этим, — выдавил он после паузы. — То есть… и за этим тоже, но главное — другое.

Я продолжал молчать. Смотрел на него сверху вниз и ждал.

— Три дня, — Мокрицын сглотнул. — Три дня я не могу нормально есть. Повар готовит, как готовил всегда. Овсянка, гусь, каша… Я это ел много лет и не жаловался. А теперь…

Он замолчал, глядя куда-то в пол. Толстые пальцы комкали мокрый платок.

— Теперь это как… как солому жевать. Как помои. Беру ложку, подношу ко рту — и не могу проглотить. Физически не могу. Тело отказывается. Он и до этого готовил не очень вкусно, но после вашей еды…

Передо мной сидел натуральный наркоман, только здесь наркотиком стал вкус — тот, что открылся ему на моем ужине. Мокрицын и раньше не голодал, но теперь он напоминал человека, который всю жизнь пил дешевую брагу, а потом случайно глотнул элитного вина. И всё. Назад дороги нет. Старое пойло в горло не лезет.

— Я не сплю, — продолжал судья, и голос его стал совсем жалким. — Лежу ночами и думаю о вашем супе и паштете. О том петухе в вине. Закрываю глаза — и чувствую запах, вкус, всё. А потом просыпаюсь, иду на кухню, а там… — он махнул рукой, — … там ничего. Пустота.

Вот оно. Три дня без моей еды превратили городского судью в трясущуюся развалину. Он пришёл ко мне и Кириллу, к людям, которых сам же обобрал на тысячу двести серебра, пришёл и сидит тут, жалуется на жизнь, вытирает пот и ждёт, что я его пожалею.

Не дождёшься.

— Помогите мне, — выдохнул Мокрицын. — Пожалуйста. Я заплачу, сколько скажете. Научите моего повара. Или составьте список, что покупать, как готовить. Или… или приходите к нам обедать раз в неделю, готовьте сами, я оплачу всё — продукты, ваше время, что угодно. Только сделайте что-нибудь.

Он поднял на меня глаза и уставился взглядом побитой собаки, которая не понимает, за что её бьют, но готова на всё, лишь бы прекратили.

— Я не могу так больше, — прошептал судья. — Не могу.

Я молчал ещё несколько секунд. Смотрел на этого потного, жалкого человека, сломленного собственной жадностью и обжорством, и думал о том, как легко можно сделать из врага друга или раба. В зависимости от того, что тебе нужно.

Мне нужны были деньги и связи, а еще человек в городской управе, который будет обязан мне по гроб жизни.

А Мокрицыну нужна была еда.

Отлично, — подумал я. — Приступим.

Мокрицын говорил и говорил.

Сбивчивые, торопливые слова лились из него потоком. Он перескакивал с одного на другое. Обещал деньги, услуги, связи, знакомства, покровительство. Голос его становился всё выше, руки всё больше размахивали, платок давно упал на пол и был забыт.