Чтение онлайн

Сартак показал ему свой экземпляр книги под названием «Дао дэ цзин».

— Это книга магии, — сказал он. — Она может предсказывать войны и погоду. У меня еще есть вот это.

— Ты тоже веришь в магию?

Он показал Жоссерану амулет, который носил на шее.

— Он очень дорогой. Он защищает меня от всех опасностей. Благодаря ему я проживу долгую и счастливую жизнь.

— Я не верю в амулеты, — сказал Жоссеран.

Сартак рассмеялся и потянул за крест, который Жоссеран носил на шее.

— А это тогда что?

Большинство китайцев были последователями древнего мудреца, Кун Фу-цзы. Сартак называл их конфуцианцами.

— Это тот бог, которого я повсюду вижу, тот, у чьих ног все эти благовония и цветочные подношения?

— Да, это Кун Фу-цзы, но на самом деле он не был богом. Он был просто человеком, который понимал богов и то, как устроена жизнь.

— Как наш Господь Иисус.

— Да, так говорит Мар Салах. Только он говорит, что его Иисус был умнее и владел лучшей магией. Но, конечно, он так и должен говорить, не так ли?

— В какого же бога верят эти конфуцианцы? — спросил его Жоссеран.

— У них их много, я даже всех не помню. Бог очага, бог денег. Они и своим предкам курят благовония, потому что боятся их. Но бог, которого они любят больше всего, — это Правила! У них есть правило на все. Они следуют кодексу под названием «Пять добродетелей» и говорят, что это их руководство к праведной жизни.

— Как наши Десять заповедей, — сказал Жоссеран, думая вслух.

— Я никогда не слышал об этих Десяти заповедях, но если это значит, что вы говорите одно, а делаете другое, то да, в точности так. Эти китайцы очень хороши в счетоводстве и организации, но я бы никому из них не доверил свою спину. У них есть одна добродетель для нас: они делают то, что им говорят. Какая польза от их богов и их Пяти добродетелей? Мы здесь владыки, а не они, так что это говорит о том, насколько полезна их религия.

Избиение, которое Уильям претерпел от рук несториан, оставило его лицо таким опухшим и в синяках, что он походил на одного из тех больных нищих, которых Жоссеран видел на улицах. Но это не умерило его пыла и не ослабило его решимости. Он часами каждый день проводил у церкви митрополита в бедном квартале города, выкрикивая свои молитвы о божественном вмешательстве и привлекая толпы любопытных китайцев, которые приходили поглазеть на этого странного и дурно пахнущего чужеземца, стоящего на коленях в грязи.

Жоссеран пытался уговорить его прекратить, но Уильям был непреклонен. Он говорил, что Господь явит чудо и вернет несториан в истинную Церковь Божью.

И он оказался прав, потому что вскоре после этого он посрамил Жоссерана и получил свое чудо, в точности как и говорил.

***

LXXXIV

Они часами каждый день проводили с Мяо-Янь в ее павильоне с желтой черепицей. Она оказалась хорошей ученицей и вскоре могла наизусть читать «Отче наш» и Десять заповедей. Уильям также учил ее, что Папа — божественный посланник Бога на земле и что единственный путь к спасению лежит через Святую Церковь. Уильям был терпеливым наставником, но не терпел вопросов. На кону была ее бессмертная душа, напоминал он ей.

Однажды он все же позволил ей взглянуть на свой миссал. Она указала на одну из фигур и спросила, кто это.

— Это Мария, матерь Божья, — сказал ей Жоссеран.

— Мар Салах говорит, что Бог не может быть человеком, поэтому ни одна женщина не может быть матерью Бога.

— Мар Салах — еретик! — сказал Уильям, когда Жоссеран перевел ему ее слова. — Скажи ей, чтобы она не слушала его гнусных учений и не подвергала сомнению таинства веры.

Мяо-Янь, казалось, приняла это. Она наклонила страницу к свету, чтобы рассмотреть ее поближе.

— Она очень похожа на Гуаньинь. У китайцев она известна как Богиня Милосердия.

Уильям был в негодовании.

— Прошу тебя, скажи ей, что она не может сравнивать Пресвятую Деву с кем-либо из своих языческих идолов. Это кощунство.

Мяо-Янь кротко приняла упрек и больше никогда не комментировала его уроки, которым она предавалась со всей душой. Но, несмотря на ее явный энтузиазм, Жоссеран чувствовал, что для нее это было не более чем интеллектуальное упражнение. В сердце своем она оставалась татаркой.

Спустя какое-то время даже Уильям почувствовал ее упрямство и больше не довольствовался простым наставлением в обрядах католической веры. Он искал знака, что его уроки приносят плоды.

— Скажи ей, — обратился он однажды к Жоссерану, рассказав ей историю воскресения Иисуса, — скажи ей, что для благочестия ей следует воздерживаться от использования духов и нанесения краски на лицо.

Жоссеран передал ей эту просьбу так деликатно, как только мог.

— Но она говорит, что этого требует от нее и положение китаянки, и дочери Императора, — сказал он.

— У нее вид и запах блудницы.

— Ты хочешь, чтобы я ей это сказал?

— Конечно, нет.

— Тогда что ты хочешь, чтобы я сказал?

— Скажи ей, чтобы она молилась Богу о наставлении. Женщина должна быть добродетельна во всем, а краски и духи — орудия Дьявола.

— Что он говорит? — спросила Мяо-Янь.

— Он восхищается твоей красотой, — сказал Жоссеран. — Он думает, что даже без твоих притираний и духов ты была бы самой изысканной женщиной в Шанду.

Мяо-Янь улыбнулась, кивнула и поблагодарила Жоссерана за добрые слова.

Он повернулся к Уильяму.

— Она говорит, что подумает об этом.

Бывали дни, когда после окончания урока Уильяма Жоссеран оставался с ней в павильоне. Он надеялся узнать от нее больше о Хубилае и его великой империи. Его также завораживало это странное создание, хотя и не так, как его влекла Хутулун. Ему было просто любопытно, как дочь Императора может быть заточена здесь, в этом позолоченном дворце, в то время как Хутулун проводит свою жизнь в седле. Разве они обе не дочери татарских ханов?

Он чувствовал, что и ей, в свою очередь, приятно его общество. Они часами беседовали за ароматным чаем, который приносили ее служанки, ибо ей было бесконечно любопытно узнать о Франции.

— Ты хан в Христиании? — спросила она.

— Да, полагаю, хан. Но не великий хан, как твой отец Хубилай. Я господин лишь немногих людей.

— Сколько у тебя жен?

— У меня нет жены.

— Нет жен? Как это может быть? Мужчина не может жить без жены. Это неестественно.

— Я дал обет на время жить как монах.