Шерли
Шрифт:
– Похоже, ты умеешь гулять незамеченной. Вечером на твоей руке блеснуло колечко – уж не кольцо ли это Гига, дарующее невидимость? Впредь, оставаясь в конторе на ночь один, я позволю себе представлять, что Каролина читает из-за моего плеча ту же книгу, что и я, или сидит рядом со мной, занятая рукоделием, и поднимает незримый взгляд, чтобы узнать мои мысли.
– Подобного вторжения можешь не бояться. Я не подхожу слишком близко, просто стою в отдалении и наблюдаю за твоей жизнью.
– Теперь, прогуливаясь вдоль изгородей после закрытия фабрики либо ночью заступая вместо сторожа, мне почудишься ты и в трепете птички в гнезде, и в шуршании листвы; тени деревьев примут твои очертания, белеющие в темноте веточки боярышника напомнят тебя. Лина, отныне ты станешь преследовать меня повсюду!
– Меня никогда не будет там, где ты не хочешь меня видеть, и сама я не замечу и не услышу то, что мне не предназначено.
– Я стану видеть тебя на своей фабрике среди бела дня. Знаешь, как-то раз я действительно видел тебя там! Неделю назад я стоял в мастерской и наблюдал за работницами, и вдруг среди полудюжины снующих туда-сюда девушек заметил фигурку, похожую на твою. То ли игра света и тени, то ли солнечные лучи так преломились. Я подошел ближе, но то, что искал, уже ускользнуло, и передо мной остались лишь две пышнотелые деревенские девушки в рабочих фартуках.
– На фабрику я за тобой не последую, Роберт, если только ты сам меня не позовешь.
– Воображение порой играло со мной шутки. Вечером, вернувшись затемно из Стилбро, я вошел в гостиную, думая найти там Гортензию, а вместо нее увидел тебя. Свеча не горела – сестра забрала ее наверх. Шторы не были задернуты, внутрь струился лунный свет. Ты стояла у окна, Лина, немного склоняясь в сторону в свойственной тебе манере. Вся в белом, как на званом вечере. Мгновение твое свежее, живое личико смотрело на меня; я собирался подойти к тебе и взять за руку, пожурить за долгое отсутствие и радостно поприветствовать. Пара шагов – и чары рассеялись. Платье изменило контур, краски на лице поблекли и потеряли очертания. Приблизившись, я обнаружил лишь белую кисейную занавеску и усеянный цветами бальзамин в горшке.
– Значит, это не был мой призрак? Я почти поверила…
– Нет, кисея, глиняный горшок и розовый цветок – вот тебе пример земных иллюзий.
– Удивительно, как ты находишь для них время, при твоей-то занятости.
– Во мне, Лина, живут две натуры: одна для мира коммерции, другая – для дома и досуга. Жерар Мур шутить не любит, он рожден для фабрики и рынка. Твой кузен Роберт – отчасти мечтатель, обитающий за пределами биржи и конторы.
– Эти две натуры органично уживаются в тебе. Ты выглядишь бодрым и довольным. Похоже, тревога последних месяцев тебя покинула, и я очень рада!
– Ты заметила? Мне удалось преодолеть некоторые трудности. Миновав подводные камни, я иду в открытое море!
– При попутном ветре твое путешествие может закончиться успехом?
– Надеюсь, что да, но надежда весьма призрачная. Ветра и волны нам не подвластны и часто сбивают моряка с пути, поэтому всегда следует ожидать шторма.
– Ты уже поймал бриз, моряк ты искусный, капитан опытный. Роберт, ты прекрасный лоцман и справишься со штормом!
– Хотя моя кузина думает обо мне слишком хорошо, я приму ее слова за счастливое предзнаменование. Сегодняшнюю встречу я буду считать птицей, чье появление предвещает моряку удачу.
– Какая из меня предвестница удачи? Увы, я слишком слаба и ни на что не способна. Не буду говорить о том, что хочу быть всячески тебе полезной, потому как на деле доказать этого не смогу. Роберт, желаю тебе большого богатства и настоящего счастья!
– Разве ты когда-нибудь желала мне иного? Чего там Фанни застряла? Я же велел ей идти вперед. Ах да, вот уже и церковное кладбище. Полагаю, тут мы и расстанемся. Можно было бы посидеть на крылечке, если бы не служанка. Ночь чудная, по-летнему приятная и спокойная, и мне не хочется возвращаться в лощину!
– Роберт, нам же нельзя сидеть на крыльце именно сейчас!
Каролина сказала это потому, что Мур уже вел ее туда.
– Пожалуй, ты права. Вели Фанни идти в дом. Пусть скажет, что ты скоро придешь.
Часы пробили десять.
– Дядюшка сейчас спустится, чтобы сделать вечерний обход, – он всегда осматривает церковь и кладбище!
– Ну и ладно! Кроме Фанни, никто не знает, что я тут, а я с удовольствием спрячусь где-нибудь, чтобы избежать с ним встречи. Когда он выйдет на крыльцо, мы отправимся к восточному окну; когда он дойдет до северной стороны, мы перебежим к южной, а в крайнем случае, притаимся среди надгробий. Вон тот высокий памятник Уиннов даст нам вполне надежное убежище.
– Роберт, в каком ты сегодня прекрасном настроении. Уходи, беги скорее! – поспешно добавила Каролина. – Я слышу, как скрипит дверь…
– Не желаю уходить – наоборот, хочу остаться!
– Ты ведь знаешь, как рассердится дядюшка! Он запретил мне встречаться с тобой, потому что ты якобинец.
– Что за чушь!
– Иди же, Роберт, он уже близко! Я слышу кашель.
– Черт бы его побрал вместе с кашлем! До чего же мне хочется остаться!
– Ты ведь помнишь, что он устроил… – начала Каролина и поперхнулась словами «возлюбленному Фанни». Выговорить их она не могла, ведь это прозвучало бы так, будто она на что-то намекает, – мысль опасная и тревожная.
Мур отнесся к этому проще.
– Ее возлюбленному? Насколько я помню, он задал ему холодный душ из насоса. Полагаю, со мной обойдется так же, причем с огромным удовольствием. Я бы подразнил старого упрямца – разумеется, не в ущерб тебе. Как думаешь, он понимает различие между возлюбленным и кузеном?
– Ну что ты, ни в чем таком дядя тебя даже не заподозрит, да и ваша ссора произошла по причинам политическим. Тем не менее я не хочу, чтобы ваш разрыв усугубился, а нравом дядюшка крут… Он уже подходит к садовой калитке! Ради своего и моего блага, Роберт, уходи!
Словесную мольбу Каролина сопроводила не менее умоляющим жестом и взглядом. Мур обхватил ее стиснутые руки ладонями, пристально посмотрел на нее сверху вниз, сказал пожелал доброй ночи! и ушел.
Каролина кинулась к задней двери, догнав Фанни. На залитую лунным светом могилу легла тень широкополой шляпы. Из своего садика чинно вышел священник, заложив руки за спину, и зашагал по кладбищу. Мур едва не попался. В конце концов, ему пришлось и прятаться, и кружить вокруг церкви, и сгибаться в три погибели позади монумента Уиннов. Там он был вынужден выжидать десять минут, оперевшись коленом о землю и сняв шляпу. Темные глаза его сверкали, на губах играла усмешка. Священник тем временем стоял, любуясь звездами, и нюхал табак в трех футах от него.
У мистера Хелстоуна не возникло ни малейших подозрений. Обычно он мало что знал о перемещениях племянницы, поскольку не считал нужным их отслеживать, и даже не ведал, что ее не было дома весь день, воображая, будто она сидит над книгой или занимается рукоделием у себя в комнате, – где, собственно, Каролина сейчас и находится, хотя вовсе не придается своему мирному занятию, как полагает дядюшка, а стоит у окошка с учащенно бьющимся сердцем и ждет, когда он вернется и ее кузен сможет уйти. Наконец так и происходит: мистер Хелстоун возвращается в дом, Роберт размашисто шагает между могилами и перемахивает через ограду. Каролина сходит вниз к вечерней молитве.