Чтение онлайн

Роза слушала разговор с невозмутимым видом, но теперь не выдержала и вмешалась:

– Нет, мисс Хелстоун долго не продержится: она принимает все близко к сердцу, и через пару недель мама доконает ее. А вот Шерли Килдар – твердый орешек! Мама еще ни разу не смогла задеть ее за живое. У мисс Килдар под шелковым платьем такая броня, что словами не пробить.

Мисс Йорк часто жаловалась на строптивость своих детей. Странно, но при всей ее строгости, при «волевом настрое» у нее не было над ними никакой власти – один взгляд отца значил для них куда больше, чем ее нотации.

Мисс Мур, которая не любила быть на вторых ролях, и потому ей претило положение безмолвной свидетельницы в этой перепалке, собралась наконец с духом и начала долгую речь, объясняя, что обе стороны не правы и им обеим должно быть стыдно, ведь в подобных случаях следует не упрекать друг друга, а обратиться к высшему авторитету. К счастью для слушательниц мисс Мур, не прошло и десяти минут, как ее прервали: вошла Сара с чайным подносом, и внимание хозяйки переключилось на нее. Мисс Мур отчитала служанку за позолоченный гребень в прическе и красные бусы на шее, а потом принялась разливать чай. После чаепития к этому разговору больше не возвращались: Роза вернула Гортензии хорошее настроение, принеся гитару и попросив что-нибудь спеть, а затем стала с интересом расспрашивать об игре на гитаре и о музыке в целом.

Джесси обратила свой взор на Каролину. Сидя на скамеечке у ее ног, она заговорила сначала о религии, а потом о политике. Дома Джесси впитывала каждое слово отца, а потом легко и остроумно пересказывала его мнение, хотя и не всегда понимала точно, и таким образом отражала взгляды мистера Йорка и его отношение к людям, как дружелюбное, так и неприязненное. Она укорила Каролину за то, что та принадлежит к англиканской церкви, и попрекнула дядей-священником. Джесси не преминула сообщить, что мисс Хелстоун живет за счет общества и на доходы от церковной десятины, в то время как ей следовало бы честно зарабатывать себе на жизнь, а не пребывать в лености и питаться «хлебом безделья». Затем девочка перешла к обзору тогдашнего кабинета министров и каждому воздала по заслугам. Она привычно упомянула лорда Каслри и мистера Персиваля, отозвавшись об обоих так, что подобная характеристика вполне подошла бы Молоху или Велиалу. Назвав войну массовой бойней, Джесси объявила лорда Веллингтона наемным мясником.

Каролина слушала ее с неподдельным интересом. Джесси обладала врожденным чувством юмора, и смешно было слушать, как она с горячностью повторяет отцовские обличения со всеми особенностями его северного диалекта, словно настоящий якобинец, только в муслиновом платьице с кушаком. Незлобная по натуре, она выражалась не язвительно и грубо, а скорее простонародно, сопровождая речь гримасками, которые придавали каждой фразе очаровательную пикантность.

Каролина пожурила девочку, когда та принялась ругать лорда Веллингтона, однако с удовольствием выслушала следующую тираду, направленную против принца-регента. По вспыхнувшим в глазах слушательницы искоркам и по смешливым морщинкам вокруг ее губ Джесси поняла, что наконец попала в точку. Она часто слышала, как за завтраком отец говорил о «толстом пятидесятилетнем Адонисе», и теперь охотно повторила замечания мистера Йорка на эту тему, подобно ему пересыпая речь йоркширскими словечками.

Прости, Джесси, но больше я не буду писать о тебе! За окном сейчас сырой и непогожий осенний вечер. В небе всего одна туча, но она распростерлась от одного полюса до другого. Неугомонный ветер рыдает, мечется, не зная устали, среди холмов, мрачные силуэты которых чернеют в туманных сумерках. Весь день дождь хлестал по колокольне, что темной громадой высится над каменным забором кладбища. Там все – и крапива, и высокая трава, и сами могилы – промокло насквозь. Сегодняшний вечер слишком напоминает мне другой, такой же осенний, мрачный и дождливый, но только несколько лет назад. Тогда те, кто посетил ненастным днем могилу на чужом кладбище чужой страны, собрались в сумерках у пылающего очага. Они оживленно беседовали и даже веселились, однако чувствовали, что в их кругу образовалась брешь, и ее никто никогда не заполнит. Понимали, что их потеря незаменима и что будут жалеть о ней до конца своей жизни. Каждый думал о том, что проливной дождь мочит сейчас влажную землю, в которой покоится дорогой и близкий человек, а ветер стонет и плачет над его могилой. Огонь согревал их, жизнь и дружба еще дарили им свое благословение, но Джесси лежала в гробу, холодная и одинокая, и только сырая земля укрывала ее от бури.

Миссис Йорк сложила свое вязанье, решительно прервала урок музыки и лекцию о политике и распрощалась, чтобы вернуться в Брайрменс засветло, прежде чем в небе угаснет последний луч заката и тропинка через поля отсыреет от вечерней росы.

После того как почтенная дама и ее дочери удалились, Каролина почувствовала, что ей тоже пора накинуть шарф, поцеловать кузину и отправиться домой. Если она задержится, то совсем стемнеет и Фанни придется идти за ней, а Каролина помнила, что как раз сегодня у них пекут хлеб и гладят выстиранное белье, – значит, у служанки и без того полно забот. И все же никак не могла заставить себя подняться с кресла у окна гостиной: из него открывался великолепный вид. По бокам окошко заросло жасмином, но сейчас, в восьмом часу вечера, белые звездочки цветов и зеленые листья казались серыми карандашными набросками, прелестными по очертаниям, но бесцветными по сравнению с золотисто-багряным закатом, пламенеющим на фоне синевы огастовского неба.

Каролина глядела на калитку, по бокам которой тянулись ввысь мальвы, на густую живую изгородь из бирючины и гардении, окружавшую сад, однако глаза ее искали в этом замкнутом пространстве совсем другое. Ей хотелось увидеть, как знакомая фигура появляется из-за кустов и входит через калитку в сад. И Каролина действительно увидела человеческую фигуру, нет, даже две. Сначала прошел Фредерик Мергатройд с ведром воды, а следом прошествовал Джо Скотт, позвякивая связкой ключей на пальце. Мужчины собирались запереть на ночь конюшни и фабрику, а потом разойтись по домам.

«Пора и мне, – подумала Каролина, со вздохом привстав с кресла. – Я только обманываю себя, мучаюсь понапрасну. Даже если останусь здесь дотемна, он все равно не придет, я сердцем чувствую; на странице вечности уже написано самой судьбой, что не видать мне сегодня столь желанной радости! А даже если он и придет, мое присутствие его огорчит, а при мысли об этом у меня леденеет кровь. Если я подам ему руку, его ладонь, наверное, будет холодной и вялой, а взгляд омрачится, когда я загляну ему в лицо. Мне хочется, чтобы в них светилась сердечная теплота, как прежде, когда мое лицо, или речь, или поступки нравились ему, а что увижу я сегодня? Скорее всего непроглядную тьму. Пойду-ка я лучше домой».

Каролина взяла со стола шляпку и уже принялась завязывать ленты, когда Гортензия привлекла ее внимание к роскошному букету, который стоял в вазе. Упомянув, что цветы прислала этим утром мисс Килдар, Гортензия пустилась в рассуждения о родственниках, гостивших в имении Шерли, и о суетной жизни, какую та ведет в последнее время. Высказавшись весьма неодобрительно, мисс Мур добавила, что просто не понимает, почему хозяйка Филдхеда, всегда поступавшая как ей вздумается, до сих пор не избавилась от этих надоедливых родственников.

– Правда, поговаривают, будто она сама не отпускает мистера Симпсона и его семью, – добавила Гортензия. – Они-то собирались уехать к себе на юг еще на прошлой неделе: их единственный сын возвращается из путешествия, и нужно подготовиться к встрече, – однако мисс Шерли хочет, чтобы Генри приехал погостить к ней в Йоркшир. Думаю, она делает это отчасти из-за нас с Робертом, чтобы нам угодить.

– Угодить вам? Зачем? – удивилась Каролина.

– До чего же ты несообразительна, дитя мое! Разве ты не знаешь, что…

– Простите, – произнесла Сара, открывая дверь. – Варенье, что вы велели варить на патоке, или, как вы называете, конфитер, весь пригорел!

– Les confitures! Elles sont brulees? Ah, quelle negligence coupable! Coquine de cuisiniere, fille insupportable![88]

Мадемуазель Мур торопливо вытащила из комода широкий полотняный фартук, повязала его поверх своего черного передника и eperdue[89] бросилась в кухню, откуда доносился сильный запах жженого сахара, по правде говоря, не столько приятный, сколько резкий.