Чтение онлайн

Кем тогда, вернее, чуть позже, зачитывались, так это Эмилем Габорио (1832 - 1873), создателем "полицейского романа". Его произведения печатались в виде "фельетонов" (иными словами, в виде литературных страничек в газетах), переводились в других странах и сохранилась картинка, на которой изображена большая компания, собравшаяся вместе, чтобы послушать очередной "фельетон". Среди почитателей Габорио был "железный канцлер" Бисмарк. Не обошло увлечение этим писателем и Англию. С начала 80-х годов его книги регулярно печатались в лондонском издательстве Визителли.

Конан Дойль тоже читал Габорио, и, что бы он потом не говорил устами своего героя, читал его не без увлечения. "Прочитал "Сыщика Лекока", "Золотую шайку" и "Дело Леружа" Габорио, - писал он.
– Все очень хорошо. Тот же Уилки Коллинз, но лучше". И, надо сказать, для такой высокой оценки у будущего создателя Шерлока Холмса был свой резон.

В первой же книге Габорио "Дело Леружа" (1866) появляется сыщик Тироклер, который пользуется индуктивным методом. Откуда это пришло, понять было нетрудно, и Габорио иногда называли "французским Эдгаром По". Один за другим выходят новые романы Габорио "Преступление в Орсивале" (1867), "Досье номер 113" (1867), "Парижские невольники" (1868), "Месье Лекок" (1869), "Петля на шее" (1873), и в них появляются детектив-любитель отец Табаре и детектив-профессионал месье Лекок - самый знаменитый сыщик до Шерлока Холмса. Некогда, еще будучи совсем молодым человеком, Лекок открыл в себе способность измышлять хитроумнейшие преступные планы, но решил использовать этот свой талант очень по-своему - не для того, чтобы совершать преступления, а для того, чтобы их раскрывать. Конечно, нельзя сказать, что Габорио от начала до конца выдумал своего Лекока. В конце концов Франция знала Франсуа-Эжена Видока (1775 - 1857), знаменитого уголовника, перешедшего на службу в полицию и создавшего собственную бригаду из воров и мошенников, которая раскрыла столько преступлений, что их хватило потом на обширные четырехтомные "Мемуары Видока" (1828), написанные, впрочем, скорее всего, не им самим. Но фигура Лекока оказалась настолько популярной, что ее использовал в 1878 году другой автор полицейских романов-фельетонов Фортюне Дю Буасгобей (1821 - 1891).

Ну, и был еще бульварный роман - некая поделка из материала литературы первого и второго сорта - своеобразный "третий сорт". Там, среди прочего, действовали и сыщики, и Конан Дойль в одном месте даже заставляет доктора Уотсона почитать бульварный роман и прийти к заключению, что это никуда не годится. "Сюжет был удивительно плоским по сравнению с ужасной трагедией, открывающейся перед нами", - замечает он ("Тайна Боскомской долины").

Сам Шерлок Холмс, впрочем, не жаловал и более почтенных своих предшественников.

Как рассказывает нам доктор Уотсон, осмелившийся сравнить своего великого друга с героем Эдгара По, тот отнюдь не был польщен его словами.

"Вы, конечно, думаете, что, сравнивая меня с Дюпеном, делаете мне комплимент, - заметил он.
– А по-моему, ваш Дюпен - очень недалекий малый. Сбивать с понталыку своего собеседника какой-нибудь фразой "к случаю" после пятнадцатиминутного молчания, это, по-моему, очень дешевый прием. У него, несомненно, были кое-какие аналитические способности, но его никак нельзя назвать феноменом, каким, по-видимому, считал его По.

– Вы читали Габорио?
– спросил я.
– Как, по-вашему, Лекок - настоящий сыщик?

Шерлок Холмс иронически хмыкнул.

– Лекок - жалкий сопляк, - сердито сказал он.
– У него только и есть, что энергия. От этой книги меня просто тошнит. Подумаешь, какая проблема установить личность преступника, уже посаженного в тюрьму! Я бы это сделал за двадцать четыре часа. А Лекок копается почти полгода. По этой книге можно учить сыщиков, как не надо работать".

Не очень почтительно. Но у Шерлока Холмса было все-таки некоторое право так говорить. Ведь никто иной, а именно он отодвинул в далекое прошлое своих соперников, заполнив собою "весь земной шар".

Для этого как раз настало время.

Столь популярный в Англии начала восьмидесятых годов, но писавший у себя на родине за полтора десятилетия до того, Габорио находился все же на обочине литературы. Конан Дойль, сколько возможно, приблизился к главному ее потоку. Точнее, "к главным". Их было несколько.

Прежде всего повести и рассказы о Шерлоке Холмсе и, разумеется, их герой глубоко укоренены в традиции.

Сколь ни отдалился Конан Дойль от давнего "романа большой дороги" (его принято считать вообще началом современного романа), его рассказы и повести восходят именно к этому жанру.

Герой романа большой дороги шел по жизни, встречая множество людей, становясь, зачастую против своей воли, участником множества приключений, достаточно порою опасных. Когда в XVIII веке в Англии был заново переведен "Дон Кихот", он породил подражания, сделавшиеся классикой английской литературы. На первом месте здесь стоят филдинговские "Джозеф Эндрус" (1742) и "Том Джонс" (1749), но и в следующем веке роман большой дороги не ушел в небытие. Чем иным были "Посмертные записки Пиквикского клуба" (1837)? И вот что важно: никто из главных героев подобных романов не оставался на большой дороге один. После первого выезда Дон Кихота к нему присоединился Санчо Панса. Джозеф Эндрус, отправившись из Лондона в родную деревню, встретил менее чем на полпути шедшего в Лондон пастора Адамса, и тот повернул обратно - он тоже к тому времени был не прочь возвратиться на их общую родину. Тому Джонсу посчастливилось встретить цирюльника-латиниста Партриджа, и тот сделался его верным спутником. Мистер Пиквик, участвуя в погоне за совратителем старых дев Джинглом, встречает во дворе гостиницы "Белый олень" Сэма Уэллера, который как раз наводит лоск на очередную пару сапог, и тот вскоре становится верным его слугой и спутником.

Нельзя сказать, что все вторые участники перечисленных "донкихотских пар" были похожи один на другого. Конечно, все они были, как на подбор, чудаками, но чудаками очень разными. Санчо Панса сыпал пословицами и поговорками, не соглашался с хозяином, что ветряные мельницы на самом деле - злые великаны, которых надо во что бы то ни стало победить, но при этом истово верил, что тот завоюет себе обширные владения и сделает его губернатором острова. Пастор Адамс был большим знатоком греческих классиков и при этом человеком невероятно наивным. Не меньшей наивностью отличался Партридж. Зато Сэм Уэллер оказался человеком здравым и практичным. Какая иначе была бы от него польза наивному и непрактичному Пиквику?

Словом, при всех их различиях у этих героев была общая сюжетная функция - они участвовали в приключениях своих друзей и хозяев, оттеняя каждый раз те или иные их качества, а так как качества были разные, то и проявлялись эти друзья и слуги очень по-разному.

Собственно говоря, такая же роль отведена в повестях и рассказах о Шерлоке Холмсе доктору Уотсону. Здесь не было никакой новации по сравнению с героями романов большой дороги - разве что по отношению к По, у которого друг Дюпена - совершенно безликое существо. Что же касается доктора Уотсона, то он не только хронологист при своем выдающемся друге, но еще и сопутствует ему и оттеняет его в сознании читателей.

Когда Конан Дойля, тоже врача по профессии, спрашивали, в ком из членов этой неразлучной пары он воплотился, он отвечал, что по-своему "распределил себя" между этими двумя героями. Однако с той половиной своего "я", которая зовется доктором Уотсоном, он обошелся куда как плохо.

Начать с того, что он попросту к нему невнимателен. Настолько, что не помнит о нем что-то совсем уж элементарное. Скажем, куда он был ранен в бытность свою полковым врачом в Афганистане. В "Этюде в багровых тонах" мы узнаем, что он был ранен в руку. В "Знаке четырех" обнаруживается, что при каждой перемене погоды у него болит раненая нога, и в "Знатном холостяке" окончательно выясняется, что он был ранен именно в ногу. Но что совсем уж обидно, в этом вопросе путается даже человек с такой отличной памятью, как Шерлом Холмс, который в "Этюде в багровых тонах" поражает Уотсона своей наблюдательностью, сразу же, при первом знакомстве, указывая на его раненую руку, а в "Знаке четырех" радует его своей заботливостью, спрашивая, не помешает ли ему идти по следам убийцы раненая нога.

Но пока что речь идет только о невнимании. В дальнейшем же открывается нечто гораздо худшее. Конан Дойль последовательно лишает своего героя всего, что хоть в какой-то мере может помешать тому быть простым спутником и хронографом Холмса. У него была собака и куда-то делась. Неизвестно, куда. Он женился и купил в хорошем лондонском районе Паддингтоне практику у престарелого доктора Фаркера, но когда был нужен Шерлоку Холмсу, больных отдавал на время другому врачу, а потом с практикой и вовсе расстался. Женился он на сиротке, но потом у нее объявилось немало родственников, людей все как один слабого здоровья, так что ей то и дело надо было их навещать, предоставляя тем самым своему мужу возможность возвращаться на Бейкер-стрит, где он до этого жил с Шерлоком Холмсом.