Чтение онлайн

Леди Джейн Дуглас не стало; поэтому король простил ее отцу и снова был милостив и приветлив к удрученному горем старику. Вдобавок страждущему королю было крайне отрадно и приятно видеть вблизи себя кого-нибудь еще более страждущего, чем он сам; его утешало сознание, что существуют еще более ужасные муки, чем телесные страдания, удручавшие его самого. Граф Дуглас переживал такие муки, и король с особой радостью мог наблюдать, как волосы несчастного седели с каждым днем, как его черты постепенно опадали и становились дряблыми. Дуглас был моложе короля, а между тем каким старым и землистым было его лицо в сравнении с цветущим, полным лицом короля!

Но если бы Генрих VIII мог заглянуть в глубину его души, то питал бы меньше сострадания к отеческой скорби Дугласа. Действительно, граф казался нежным отцом, горевавшим о смерти единственного ребенка, но король не догадывался, что смерть леди Джейн нанесла жестокий удар не столько отцу, сколько честолюбивому человеку, фанатическому католику, пылкому последователю Лойолы, с ужасом видевшему, как рушатся все его планы и приближается момент, когда он будет лишен того могущества и уважения, какими он пользовался в тайном союзе иезуитов. Поэтому граф Дуглас оплакивал не столько дочь, сколько седьмую супругу короля, и никогда не мог простить королеве то, что она, Екатерина Парр, а не его дочь, не Джейн Дуглас, носила королевскую корону! Он хотел отмстить королеве за смерть Джейн; он хотел наказать Екатерину за свои несбывшиеся надежды, за свои попранные ею желания.

– Король болен, и каждый день можно ожидать конца его жизни, – сказал однажды Дуглас в разговоре с архиепископом винчестерским. – Горе нам, если он умрет, не успев передать власть в наши руки и назначить нас своими душеприказчиками. Горе нам, если королева будет назначена регентшей, а король наберет Сеймуров ее министрами. О, ваше высокопреосвященство, дело, затеянное вами, надо совершить поскорее, иначе ваше намерение не осуществится!

– Оно должно быть сделано сегодня же, – торжественно произнес архиепископ и, наклонившись к самому уху графа, продолжал: – Мы усыпили все подозрения королевы, дали ей успокоиться в ее самонадеянности, и это сегодня же послужит к ее гибели. Она так твердо полагается на свою власть над сердцем короля, что у нее нередко хватает мужества даже противоречить ему, идти наперекор его упрямой воле. Не дальше, как сегодня, это погубит ее! Заметьте хорошенько, граф: ведь король нынче опять смахивает на тигра, который долго постился. Он жаждет крови! У королевы отвращение к кровопролитию, и ей становится жутко, когда она слышит о казнях. Значит, нужно устроить так, чтобы эти противоположные наклонности столкнулись между собою и вступили в бой.

– О, теперь я понимаю, – прошептал Дуглас, – я благоговейно преклоняюсь пред вашей мудростью. Вы хотите заставить их обоих драться их же собственным оружием.

– Я хочу указать кровожадности короля лакомую добычу, а глупому состраданию Екатерины доставлю случай оспаривать у ее супруга этот лакомый кусок. Не находите ли вы, граф, что будет забавное и утешительное зрелище, когда тигр сцепится с голубкой? А я говорю вам, что тигр страшно жаждет крови. Человеческая кровь – это единственный бальзам, который он прикладывает к своим ноющим от боли членам и которому он приписывает таинственную силу, способную успокоить терзания его совести и отогнать от него малодушный страх смерти. Ах, ах, ведь мы уверили его, что с каждой новой казнью еретика заглаживается один из его великих грехов и что кровь кальвинистов служит к тому, чтобы смыть некоторые его дурные дела из книги его провинностей. Ему так хотелось бы предстать чистым и непорочным пред судилищем Господа Бога, а для этого понадобится кровь многих еретиков. Однако прислушайтесь! Вот ударил час, призывающий меня в комнату короля. Теперь довольно смеха и болтовни королевы. Теперь мы попробуем навсегда согнать улыбку с ее лица. Она – еретичка, и будет благочестивым и богоугодным делом, если мы предадим ее гибели.

– Да будет с вами Бог, ваше высокопреосвященство, и да поможет Он вам совершить это великое дело!

– Бог не оставит нас, сын мой, потому что мы работаем и трудимся ради Него и в честь и славу Его имени возводим на костры неверных еретиков и заставляем их оглашать воздух жалобными воплями во время пыток и мучений. Это – музыка, угодная Богу, и ангелы на небесах восторжествуют и возрадуются, когда и неверующая еретичка – королева Екатерина будет принуждена присоединить свой голос к этому хору проклятых… Теперь я отправлюсь на священное дело любви и божественного гнева. Молитесь, сын мой, о том, чтобы оно удалось. Оставайтесь тут, в прихожей, в ожидании моего зова, может быть, вы понадобитесь нам. Молитесь за нас и с нами!… Ах, мы должны еще рассчитаться с королевой за Марию Аскью и произведем этот расчет сегодня!… Тогда она обвинила нас, сегодня мы обвиним ее, а с нами Бог и сонм Его святых и ангелов.

Тут архиепископ перекрестился и с смиренно поникшей головой, с кроткой улыбкой на тонких, бескровных губах направился через зал в комнаты короля.

IX

КОРОЛЬ И СВЯЩЕННИК

– Господь да благословит и сохранит вас, ваше величество! – сказал архиепископ, входя к королю, который сидел с королевой за шахматной доской и с нахмуренным лбом и закушенными губами вникал в игру, сложившуюся для него неблагоприятно и угрожавшую ему скорым матом.

Со стороны королевы было неблагоразумно не давать королю выиграть, потому что суеверный и ревнивый ум короля усматривал всегда в выигранной у него шахматной партии какое-то посягательство на его собственную особу, а тот, кто осмеливался победить его в этой игре, непременно становился в его глазах каким-то государственным преступником, который угрожал королевству и в своей наглости простирал руку к королевской короне.

Королева отлично знала это, но (архиепископ говорил правду) чересчур рассчитывала на самое себя. Она верила отчасти в свою власть над королем и воображала, что он сделает для нее исключение. Вдобавок было крайне скучно оставаться вечно проигрывающим и побеждаемым партнером в этой игре, предоставляя королю выходить из борьбы торжествующим победителем, и расточать после того похвалы его искусству, совершенно незаслуженные им. И Екатерине вздумалось хоть раз позволить себе одержать верх над супругом. Она схватывалась с ним грудь с грудью, она дразнила его беспрерывно возобновляемыми нападениями, ожесточала все ближе надвигавшейся опасностью.

Король, который сначала был весел и смеялся, когда Екатерина взяла у него одного слона, перестал теперь смеяться. То была уже не игра, а серьезная битва, и Генрих с страстным увлечением оспаривал победу у своей супруги.

Между тем Екатерина даже не видела туч, омрачавших чело короля. Ее взоры были прикованы к шахматной доске, и, притаив дыхание, вся пылая усердием, она обдумывала ход, который собиралась сделать.

Но архиепископ Гардинер отлично постиг затаенный гнев короля и сообразил, что положение дел благоприятствует ему.

Тихим, крадущимся шагом приблизился он к Генриху и, остановившись позади него, рассматривал игру.

– В четыре хода будет вам мат, и игра будет кончена, ваше величество! – весело сказала королева, делая ход.

Лоб короля нахмурился мрачнее прежнего, он стиснул зубы.

– Правда, ваше величество, – заметил архиепископ, – вы скоро будете побеждены. Вам угрожает опасность от королевы!

Генрих вздрогнул и вопросительно посмотрел на Гардинера. В его теперешнем раздражении против супруги эта двусмысленная речь лукавого архиепископа задела его вдвое больнее.

Гардинер был очень ловким охотником; первая же стрела, пущенная им, метко попала в цель.

Однако Екатерина, в свою очередь, также уловила зловещий свист ее полета. Сказанные с расстановкой двусмысленные слова архиепископа заставили ее очнуться от своей добродушной беспечности; когда же она увидала раскрасневшееся, сердитое лицо короля, то поняла свою оплошность.

Но было уже слишком поздно исправить ее. Мат королю был неизбежен, и Генрих заметил это сам.

– Хорошо! – с сердцем сказал он. – Вы обыграли меня, Екатерина, и, клянусь Пресвятою Богородицей, вы можете похвалиться редким счастьем, что победили Генриха Английского.

– Я не стану хвалиться этим, ваше величество! – улыбаясь, возразила Екатерина. – Вы играли со мною, как лев с собачкой, которой он не растаптывает только из сострадания и оттого, что ему жаль бедное, маленькое существо. Лев, благодарю тебя! Сегодня ты был великодушен, ты допустил, чтобы я выиграла!

Черты короля несколько прояснились.

Архиепископ увидал это; ему следовало помешать Екатерине выпутаться из ее затруднительного положения.

– Великодушие – благородная, но весьма опасная добродетель, – серьезно сказал он, – и короли прежде всего должны избегать ее, потому что великодушие прощает содеянные преступления, а короли призваны не к тому, чтобы прощать, но к тому, чтобы карать.