Чтение онлайн

– О нет, – возразила Екатерина, – возможность быть великодушным – благороднейшее преимущество королей, а так как они – наместники Бога на земле, то должны так же миловать и щадить, как сам Бог!

Чело Генриха снова затуманилось, и его мрачные взоры остановились на шахматной доске.

Гардинер пожал плечами и ничего не ответил, но вынул сверток и подал его королю, сказав при этом:

– Ваше величество! надеюсь, что вы не разделяете мнения ее величества, иначе пришел бы конец миру и спокойствию в нашей стране. Человечеством можно управлять не посредством милосердия, но посредством страха. Вы держите меч в своих руках, государь! Если вы станете колебаться, поражая им злодеев, то они скоро вырвут его из ваших рук и вы сделаетесь бессильным.

– Ваше высокопреосвященство, это – очень жестокие слова! – воскликнула Екатерина в благородном порыве своего сердца.

Она почувствовала, что Гардинер явился к королю с намерением побудить его к какому-нибудь жестокому, кровавому приговору. Она хотела предупредить его намерение, хотела склонить короля к мягкосердечию. Но момент оказался неблагоприятным.

Генрих был раздражен проигранной партией, а ее противоречие словам архиепископа, направленное вместе с тем и против него самого, еще более возбудило его гнев. Король совершенно не был склонен проявить милость; поэтому мнение Екатерины о милости, как высочайшей привилегии венценосцев, оказалось весьма несвоевременным.

Молча взял он бумаги из рук Гардинера и стал перелистывать их, причем произнес:

– Вы правы, ваше высокопреосвященство! Люди не достойны того, чтобы быть к ним милостивым, они всегда готовы злоупотребить милостью. Из того, что мы несколько недель не жгли костров и не воздвигали эшафотов, они заключили, что мы спим, и стали глумиться над нами, с удвоенной яростью продолжая свое нечестивое, изменническое дело. Вот, например, один обвиняется в том, что осмелился сказать, будто король – вовсе не помазанник Божий, а такой же жалкий, грешный человек, как и последний нищий. Ну, мы докажем этому человеку, что мы являемся на земле выразителем не милости, а гнева Божьего. Мы докажем ему, что не совсем-то равны последнему нищему, так как богаты настолько, чтобы раздобыть дров для костра, на котором он будет сожжен.

При этих словах король громко рассмеялся.

Гардинер с готовностью поддержал его.

– А вот обвинение против двух других в том, что они отрицают главенство короля над церковью, – продолжал Генрих, перелистывая бумаги. – Они бранят меня богохульником за то, что я дерзаю называть себя главою святой церкви, и говорят, что Лютер и Кальвин – более достойные наместники Бога, чем я, их король. Поистине, мы окажемся низкими ценителями нашей королевской власти, дарованной нам Богом, если оставим безнаказанными этих преступников, которые в лице нашей священной особы дерзают хулить Самого Бога.

Генрих продолжал перелистывать бумаги, как вдруг его лицо побагровело от гнева и бешеное проклятие сорвалось с его уст.

Он гневно бросил бумаги на стол и, ударив кулаком по нему, крикнул:

– Черт возьми! Неужели возмущение в нашей стране разгорелось до такой степени, что мы не сможем укротить его? Вот какой-то еретик-фанатик открыто на улице предостерегает народ от чтения святой книги, которую я написал и дал моему народу, дабы он научался и облагораживался. Эту мою книгу злодей показывал народу и называл ее преступным измышлением дьявола, в сообществе которого нахожусь я. Нет, я вижу, что необходимо выступить грозно пред всей этой сволочью и заставить ее снова уверовать в своего короля! Народ – это жалкая, подлая, презренная масса, которая покорна и послушна только тогда, когда ее заставляешь дрожать пред кнутом. Он признает нашу королевскую власть лишь тогда, когда его повергают во прах, сжигают, вешают; вот тогда он трепещет пред нашим могуществом. Чтобы эти люди поняли истинное значение королевской власти, нужно запечатлеть это на их телах, и мы сделаем это, клянусь Богом! Дайте мне перо, чтобы я мог подписать и утвердить приговоры. Хорошенько обмакните перо, ваше высокопреосвященство, так как предо мною восемь смертных приговоров и мне придется подписать свое имя восемь раз. Ах, как тяжелы и утомительны обязанности короля! Ни одного дня не проходит без труда и досады!…

– Господь наш Владыка благословит этот ваш труд! – произнес Гардинер таинственным тоном, подавая королю перо.

Генрих собрался уже подписывать, как вдруг Екатерина остановила его, положив на его руку свою.

– Не подписывайте этого приговора! Заклинаю всем, что свято для вас, – произнесла она умоляющим голосом, – не поддавайтесь минутному раздражению, не допускайте, чтобы порыв оскорбленного человека был в вас сильнее справедливости короля. Пусть солнце зайдет и снова взойдет над вашим гневом и, только когда вы совершенно успокоитесь, приступите к суду над этими обвиняемыми!… Подумайте только, мой король и супруг, ведь вы подписываете восемь смертных приговоров; одним росчерком пеpa вы лишаете жизни восемь человек, отнимаете их у семьи, лишаете мать – сына, жену – мужа, малолетних детей – отца! Обдумайте это, Генрих! Бог возложил на вас тяжелую ответственность, и было бы преступно вершить такое дело, не обдумав его предварительно серьезно и спокойно!

– Пресвятая Богородица! – воскликнул король, сильно ударив по столу. – Мне сдается, вы осмеливаетесь защищать государственных изменников и поносителей короля! Разве вы не слыхали, в чем обвиняются эти люди?

– Я слышала, – сказала Екатерина, все более увлекаясь, – я слышала и все же говорю: не подписывайте этих смертных приговоров, мой великий супруг! Правда, эти несчастные виноваты, но заблуждение свойственно человеку и потому накажите их по-человечески. Не мудро было бы так тяжело карать за незначительное оскорбление вашего величества! Король должен быть выше клеветы и поруганий; он, подобно солнцу, должен распространять свой свет над правыми и виноватыми. Ваше величество! Казните преступников и злодеев, но будьте великодушны к тем, которые наносят оскорбление вашей особе!

– Король не есть особа, которую можно оскорбить! – заметил Гардинер. – Король – это возвышенная идея, это – могущественное, всеобъемлющее понятие. Кто оскорбляет короля, тот оскорбляет в его лице Богом установленную королевскую власть, мировую идею, которою держится весь мир!

– Кто оскорбляет короля, тот оскорбляет Самого Бога! – крикнул Генрих VIII. – Рука, посягающая на нашу корону, должна быть отсечена, а язык, поносящий имя короля, должен быть вырван!…

– В таком случае отрубите им руки, изувечьте их, но не убивайте! – страстно воскликнула Екатерина. – Исследуйте по крайней мере, действительно ли вина этих несчастных так тяжела, как доложено вам. О, в наши дни легко быть обвиненным в государственной измене или кощунстве! Для этого достаточно одного неосторожного слова, достаточно усомниться не в Боге, нет, а в Его священнослужителях или в той церкви, которую вы, мой супруг, воздвигли. Ее своеобразная, горделивая постройка является такой новой, непривычной, что многие впадают в сомнение и спрашивают, что это: храм ли Божий или королевский дворец; люди теряются в лабиринте проходов и не умеют найти выход!

– Если бы у них была вера, они не блуждали бы, и если бы Бог был с ними, выходы не были бы закрыты для них! – торжественным тоном заметил Гардинер.

– О, я знаю, что вы всегда неумолимы! – в негодовании воскликнула Екатерина. – Но я ведь и не к вам обращаюсь с просьбой о милости, а к королю; вам же, ваше высокопреосвященство, проповеднику христианской любви, более подобало бы присоединиться к моим просьбам, нежели побуждать к жестоким поступкам благородное сердце короля. Вы – священник, и собственный жизненный опыт убедил вас, что к познанию Бога ведут различные пути и что мы подчас сомневаемся и заблуждаемся, который из этих путей есть истинный и праведный!

– Как? – воскликнул король, вскакивая со своего сиденья и глядя на Екатерину злобным взором. – Вы, значит, того мнения, что и еретики находятся на одном из путей, ведущих к Богу?

– Я того мнения, – страстным тоном воскликнула Екатерина, – что Иисуса Христа также признали богохульником и предали смерти, а святого Стефана побили камнями; однако теперь обоих считают святыми и молятся им. Я полагаю, что Сократ не будет осужден на вечное мученье только за то, что жил до пришествия Христа и, следовательно, не мог исповедовать Его веру. Я убеждена, что Горация, Юлия Цезаря, Фидия и Платона нужно причислить к величайшим и благороднейшим умам, несмотря на то, что они были язычники! Да, мой супруг и король, я того мнения, что в вопросах религии нужно проявлять терпимость и не навязывать веру как бремя, а, наоборот, силою убеждения даровать ее как благодеяние!

– Итак, вы не считаете этих обвиняемых преступниками, достойными смертной казни? – спросил Генрих с деланным спокойствием.

– Нет, мой супруг! Я считаю их бедными, заблудшими людьми, ищущими праведного пути, по которому они желали бы идти, – твердо сказала Екатерина.

– Довольно! – воскликнул король, после чего знаком подозвал к себе Гардинера и, опираясь на его руку, прошел по комнате несколько шагов. – Не будем больше говорить об этих вещах, они слишком серьезны для того, чтобы обсуждать их в присутствии нашей юной, жизнерадостной супруги. Сердце женщины всегда склонно к прощению и милосердию. Об этом вы должны были подумать, Гардинер, и не возбуждать разговора о подобных вещах в присутствии королевы!