Чтение онлайн

— А Диксмер? Что стало с ним?

— Не знаю. Он спасся. И он, и я.

— О! — прошептал Морис, стиснув зубы, — если бы я когда-нибудь его встретил…

— Да, я понимаю, но для Женевьевы еще не все потеряно, — сказал Мезон-Руж, — тогда как здесь, для королевы… Морис, вы сердечный человек, вы могущественны, у вас друзья… Прошу вас, как просят Бога, помогите мне спасти королеву!

— Вы надеетесь?

— Морис, Женевьева умоляет вас моими устами.

— Не произносите этого имени, сударь. Кто знает, может и вы, как Диксмер, тоже пожертвовали бедной женщиной.

— Сударь, — с гордостью ответил шевалье, — я знаю, что когда иду на риск, то жертвую только собой.

Морис хотел что-то сказать, но открылась дверь совещательной комнаты.

— Тише, сударь, — остановил его шевалье, — тише. Судьи идут.

Морис почувствовал, как дрожащая рука Мезон-Ружа, белая и хрупкая, легла на его руку.

— О! — прошептал шевалье. — О! У меня останавливается сердце.

— Мужайтесь и держитесь или вы погибли! — ответил Морис.

Трибунал действительно вернулся и весть о его возвращении распространилась в коридорах и галереях.

Толпа опять повалила в зал и, кажется, даже лампы ожили и в этот решающий и торжественный момент засветились ярче.

Привели королеву: она держалась прямо, высокомерно, взгляд ее был неподвижен, губы сжаты.

Ей зачитали решение суда, приговаривающего ее к смертной казни.

Она выслушала приговор, не побледнев, не нахмурившись, ни один мускул на лице не выдал ее волнение.

Повернувшись к шевалье, она послала ему долгий и выразительный взгляд, словно хотела поблагодарить этого человека, которого всегда воспринимала как олицетворение преданности; затем, опираясь на руку офицера, командовавшего вооруженной охраной, спокойно и достойно покинула зал.

Морис глубоко вздохнул.

— Слава Богу! — сказал он. — В ее показаниях нет ничего, что скомпрометировало бы Женевьеву. Еще есть надежда.

— Слава Богу! — в свою очередь прошептал шевалье де Мезон-Руж. — Все кончено, закончена борьба. У меня нет больше сил идти дальше по этому пути.

— Мужайтесь, сударь, — тихо произнес Морис.

— Постараюсь, сударь, — ответил шевалье.

Затем, пожав друг другу руки, они покинули зал через разные выходы.

Королеву увезли в Консьержери. Пробило четыре на больших часах, когда она вернулась туда.

У моста Пон-Неф Морис попал в объятия Лорэна.

— Стой, — сказал он, — хода нет!

— Почему?

— Куда ты направляешься?

— К себе. Теперь я могу вернуться, потому что знаю, что с ней произошло.

— Тем лучше, но домой ты не пойдешь.

— Почему?

— Причина проста: два часа назад к тебе приходили, чтобы арестовать.

— Ах, так! — воскликнул Морис. — В таком случае, мне тем более следует вернуться.

— С ума сошел? А Женевьева?

— Да, ты прав. И куда же мы пойдем?

— Ко мне, черт возьми!

— Но я погублю тебя.

— Тем более надо идти. Итак, в путь!

И он увлек Мориса за собой.

Как стало известно читателю, королеву из трибунала отвезли назад, в Консьержери.

Вернувшись в камеру, она взяла ножницы и отрезала свои длинные прекрасные волосы, ставшие еще прекраснее из-за того, что вот уже полгода пудра не касалась их. Она завернула волосы в бумагу, написав сверху:

Затем она села, а вернее, упала на стул, разбитая усталостью — допрос длился семнадцать часов — и уснула.

В семь часов ее разбудил шум за ширмой, она проснулась, вскочила, повернулась и увидела совсем незнакомого человека.

— Что нужно от меня? — спросила она.

Мужчина подошел к ней и вежливо поприветствовав, уточнил: она ли королева.

— Меня зовут Сансон, — представился он.

Королева слегка вздрогнула и поднялась. Одно только его имя сказало ей больше, чем длинная речь.

— Вы пришли слишком рано, сударь, — сказала она. — Не могли бы вы явиться немного позже?

— Нет, сударыня, — возразил Сансон. — У меня приказ.

Ответив, он сделал еще один шаг в сторону королевы. Все в этом человеке было выразительным и ужасным..

— Да, я понимаю, — произнесла узница, — вы хотите отрезать мне волосы?

— Это необходимо, сударыня, — ответил палач.

— Я знала об этом, сударь, — сказала королева, — и мне захотелось избавить вас от такого труда. Мои волосы здесь, на столе.

Сансон проследил за движением руки королевы.

— Только, — продолжала она, — я бы желала, чтобы сегодня вечером они были переданы моим детям.

— Сударыня, — ответил Сансон, — это меня не касается.

— Я только думала…

— Я занимаюсь только тем, — продолжал палач, — что снимаю… с приговоренных… их одежду… их драгоценности… все, что они формально отдают мне. Иначе все идет в Салпетриер, где распределяется между бедняками в больницах. Так предписывает постановление Комитета общественного спасения.

— Но, в конце концов, сударь, — настаивала Мария-Антуанетта, — могу ли рассчитывать, что эти волосы вручат моим детям?

Сансон молчал.

— Я возьму это на себя, — пообещал Жильбер.

Узница бросила на охранника взгляд, полный невыразимой признательности.

— Я пришел, — объяснил Сансон, — чтобы отрезать вам волосы. Поскольку эта работа уже сделана, я могу, если желаете, ненадолго оставить вас одну.

— Прошу вас, сударь, — сказала королева, — я хочу подумать и помолиться.

Сансон поклонился и вышел.

Королева осталась одна: Жильбер обратился к ней только за тем, чтобы предложить ей свою помощь и тут же скрылся за ширмой.

Приговоренная встала на колени, на стул, который был ниже других и служил ей скамеечкой для молитвы…

В эти минуты произошла не менее ужасная сцена, чем та, о которой мы рассказали, но участники ее находились в доме священника маленькой церкви Сен-Ландри в Сите.

Священник этого прихода только что поднялся. Когда старая экономка подала ему скромный завтрак, вдруг в дверь дома громко постучали. Даже в наши дни для священника непредвиденный, визит всегда связан с каким-нибудь событием: крестинами, свадьбой или исповедью. Ну, а в то время визит незнакомца мог означать только что-то очень важное. Действительно, в ту эпоху священник больше не был просителем божьих милостей, а должен был вести дела с людьми.