Чтение онлайн

– Тогда я уверена, что не смогу опять быть с ним. Даже если еще люблю.
– девушка сжала кулаки, что не укрылось от взгляда музыканта.
– То, что я еще что-то чувствую - это вполне естественно. Он ведь был моим мужем, и я думала, что это навсегда. Я и он. В счастье и в горести. И все такое. Засыпать и просыпаться вместе, есть и пить, смеяться и плакать, навещать родню, кататься на мотоцикле. И еще миллион разных дел. Мне казалось, он идеально мне подходил, понимаешь, нам всегда было весело, в постели все было просто супер, путешествовали часто, танцевали, вообщем, никакой рутины. Я была с ним очень счастлива, но сейчас я все больше понимаю, что мне с ним, не как с личностью было хорошо, а от жизни, которую я вела. Понимаешь о чем я?

– Думаю, да.

– У меня в Париже было почти все, о чем я мечтала. Красивый муж, любимая собака, друзья, работа, учеба, я писала свою первую книгу. Мотоциклы, театры, музеи, выставки, рестораны, ночные клубы. Все, чего душа пожелает. Только море, пожалуй, было далеко, но ведь мы собирались переезжать. А потом, так вот, раз.
– она с ухмылкой развела руками.
– И он меня предал. Я все же думаю, я была хорошей женой. Не изменила за два года ему ни разу, а стоило б. У меня был один друг... В этом, пожалуй, я виновата, но ведь все было платонически, понимаешь. Мы просто общались.
– краем мысли, не останавливаясь, перечисляя свои достоинства, она вдруг поняла, что первой в их браке предала она. И тогда, когда утренним ритуалом была смска для Рыжего, и даже тогда она это знала. Сердцем знала, и с этим ничего больше нельзя было поделать.
– Представляешь, он не знал, как стиральная машинка включается. В семь утра вставала, чтоб ему обед приготовить. Ни разу не было, чтоб он домой вернулся, а в шкафу чистой рубашки нет или на плите пусто. У меня только характер ужасный. В этом разводе я сама была во многом виновата и возможно заслуживала наказания, но не такого... я ведь, правда, чуть не умерла. Меня три вещи спасли - отец, собака и друзья. Я сейчас поняла, такого никогда не смогу простить. Да и зачем?

– А ведь ты выглядишь такой счастливой. По тебе ни за что не скажешь, что ты такое перенесла. Ведь некоторым за всю жизнь такое не выпадает, а тебе всего двадцать пять.

– Во-первых, целых двадцать пять. А во-вторых... Во-вторых, я не выгляжу счастливой, я здесь, действительно очень счастлива. У меня, если хочешь, ощущение, что я толи из тюрьмы, толи из больницы вышла. Мы с ним были очень разными людьми, хоть нам и было хорошо вместе. Он за всю жизнь одну книгу прочел. А мне человек нужен, чтобы я могла и о книгах с ним разговаривать, и чтоб он морду сумел набить кому-то за меня. Мне его не хватает, но я в тоже время я почти ничего о нем и не помню. Хмм. А корабль... Для меня корабль, это как коридор со множеством выходов, ну точно, как этот.
– и она мотнула головой в сторону двери.
– я снова дышу, а как вспомню, что зимой было, страшно становится. У меня тогда два желания было - нормально проспать хотя бы одну ночь, не вскакивая каждые пять минут от рыданий, и поесть так, чтоб на изнанку потом не выворачивало. Я на семь килограмм похудела. Зато, какая диета.

Он допил вино и потянулся за бутылкой.

– То, что нас не убивает...

– Делает только сильнее, - закончила она.
– и мне налей тоже.

– С удовольствием.

– Так что, кто знает, может, то, что тебя уволили, это тоже не просто так. Это обязательно должно привести к чему- то очень хорошему. Ты ведь из другого теста, понимаешь, о чем я. Ты можешь творить. У тебя есть твоя музыка, у тебя есть, что сказать миру! Ты бунтарь, но только от таких и рождается красота, кровью тех, кто бросает вызов обыденности.
– она раскраснелась и возбужденно продолжала, - Ты просто обязан писать. Музыку или книги, это не так важно. Важно сам процесс творения и красота, которая получается в результате. Не пей больше. Ведь, это только мешает, а ты не имеешь на это права.

– Почему?
– он даже дыхание затаил.

– Потому что ты иной. Знаешь во Франции даже фраза такая есть - boulot, metro, dodo, дословно, если переводить, так это - работа, метро и баю-бай. Так ведь почти все люди живут... А ты талант. Когда есть, что сказать, молчать ты не имеешь права. Представляешь, если б Хемингуэй так жил - в офисе, на работе и с детьми на выходные к морю? Чего бы мир лишился, представь хоть на минутку? И ведь все пьют и даже все напиваются, но нельзя же менять солнечный свет на бутылку! Даже лунный нельзя.
– Алина частенько вставляла в разговор странные ассоциативные ряды, и часто ей приходилось пояснять, что она имеет в виду, но сейчас это не требовалось абсолютно точно.
– У тебя столько сил, энергии, столько стремлений, а на что ты их тратишь? На алкоголь? И всего лишь потому, что ты тут несчастен, как ты говоришь? Посмотри на меня, даже я на это права не имею, а уж ты и подавно! Господи, да возьми ты мяч и вечером кидай, вместо бара. Это знаешь, как помогает, я ведь видела, что тебе это нравится. Джош, не трать свою жизнь понапрасну, пожалуйста! Ты столько всего можешь достичь. Слушай свое сердце и твори...

Она выдохлась и замолчала, во рту пересохло, и она опять потянулась к стакану. От вина язык у девушки развязывался все больше, но пока она четко осознавала, то, что говорила.

– Я ведь даже ни о чем не жалею. Веришь?

– Не верю.
– Джоша поразила искренность и жар этой тирады, и тем более ее справедливость до такой степени, что музыканту стало стыдно. Он на минуту почувствовал себя школьником, и был втайне рад смене темы.
– Жалеешь о баскетбольной школе.
– напомнил он девушке, касаясь краем собственного пластикового стаканчика о ее.

– Только о баскетбольной школе. Так что, то все, что не делается, все к лучшему. Иначе я ведь никогда б не узнала этого.

– Чего?

– Корабля. Моря. Удивительных людей. Абсолютно иной жизни.
– она подняла на него глаза.
– Тебя.

– Меня?

– Я обязательно напишу про тебя в своей книге.

– А я про тебя!

– Нет.
– Алина залпом выпила вино и надула губы.
– Не хочу.

– Я и спрашивать не буду. А интересно почему?

– Потому что я хочу получить от тебя кое-что другое.

– Не вопрос.

– Ты же не знаешь, что я попрошу.

Он тоже одним глотком осушил свой стакан и разлил остатки вина.

– Все, что угодно. Хочешь куплю тебе Сенчюри, покрашу в розовый цвет и назову в твою честь?

Алина расхохоталась.

– Ну, еще бы. А в розовый, это потому что я блондинка, так?

– Нет, не потому. Просто так. Так чего желает моя королева?

– Тогда уж назови его Палома. А еще мы желаем, чтобы ты написал для нас песню.
– застенчиво попросила 'королева'.

– Легко! А что значит Палома?

– Честно?

– Честно. Так что?

– Спроси у Рамиру, когда вернется. Это на испанском. Я так хочу дочку назвать, когда она у меня будет. Слушай, а сколько времени?
– спохватилась девушка, подавив зевок.

Джош посмотрел на часы и вытаращил глаза:

– Половина седьмого.

– Мда. Мне осталось спать полтора часа.

Возвращаться к реальности никому не хотелось, но проза дня вторгалась в свои права с наступлением света. Алина покачнулась и поднялась на ноги. Взгляд упал на стол, на котором теперь лежали только вещи Рамиру. И все же один из предметов явно принадлежал не пианисту, и она взяла в руки барабанные палочки. Поверхность была гладкой и отполированной, на боку чернела полустертая надпись, которую девушка тихонько погладила рукой. Ей казалось, что они были живым существом.

– Надо же, никогда не держала их в руках, а ведь даже администратором группы когда-то была.

– Возьми на память.
– предложил он, видя, с каким трепетом девушка держала их на ладони.

– Серьезно?

– Конечно, серьезно.

– Спасибо.
– ей захотелось прижать их к груди, как плюшевого мишку. Слова были излишни, он словно подарил ей частичку самого себя, своей души, своего творчества.

Девушка подошла к барабанщику, встала на цыпочки и крепко обняла. Джош содрогнулся всем телом, и руки сомкнулись на ее талии.

– Какую надежду я тебе дала?- едва слышно спросила Алина, и так зная ответ.

– Что в этом мире все-таки существует женщина, которая способна меня понять.

Алина еще крепче прижалась к широкой груди, а затем легко оттолкнулась и обернулась на пороге.

– Спокойной ночи.

– Доброе утро.
– ее глаза рыскали по его лицу в поисках улыбки, но он оставался абсолютно серьезен

Алина повернулась и пошла прочь. Ее так и не покинуло чувство, что только что случилось что-то непоправимое. Спиной девушка чувствовала, как он смотрит ей в след, звука закрывающейся двери она так и не услышала.