Чтение онлайн

– А в качестве приза я сперва потребую вашу перчатку, – сказал Джон МакЭндрю таким тоном, что я сразу перестала смеяться и очень внимательно на него посмотрела. – Да, сперва перчатку, – повторил он и снял с моей руки маленькую, почти детского размера, перчатку для верховой езды, – а потом, мисс Лейси, я попрошу и вашей руки, ибо я хочу, чтобы вы стали моей женой.

У меня перехватило дыхание. Я с трудом удержала негодующий возглас, но доктор хладнокровно сунул мою перчатку в карман, как если бы мужчины каждый божий день именно так делали предложение женщинам, и, не успела я хоть что-то сказать ему в ответ, на нас налетел Гарри, а следом за ним и все прочие зрители.

Да, собственно, ничего особенного говорить доктору я и не собиралась. Но все же времени даром не теряла и, пока переодевалась, умывалась и причесывалась, придумала ответ, хотя его холодный уверенный тон ясно давал понять: никакого ответа ему не требуется. Я в любом случае чувствовала себя вне опасности; я не боялась, что мое сердце будет разбито от любви к человеку, у которого нет никакой земельной собственности и который, тем более, не мог ни унаследовать, ни купить Широкий Дол. Если этот молодой обворожительный доктор все же когда-либо сделает мне официальное предложение, то получит мягкий, доброжелательный, но решительный отказ. Однако же… Я машинально накрутила на палец прядку волос, свисавшую вдоль щеки, и невольно усмехнулась… однако же его слова были мне удивительно приятны! И вообще, я должна поспешить, иначе опоздаю к чаю!

Возможно, для меня эти скачки и были всего лишь довольно легкомысленным приключением, однако после них молодой доктор стал прямо-таки желанным членом нашего семейного кружка. И хотя мама ничего не говорила мне об этом, я видела, что она уже воспринимает Джона МакЭндрю как своего будущего зятя, что уже одно его присутствие в доме освобождает ее от настойчивых, неясных ей самой страхов. Так что это лето оказалось счастливым для всех нас. У Гарри исчезла всякая тревога по поводу наших владений, как только он понял, что я снова взяла на себя заботу о поместье, что в этом отношении на меня можно полностью положиться, что я сумею оградить его от очередных невежественных ошибок и в земледелии, и в обращении с людьми. Привезенные виноградные лозы прекрасно прижились на чуждой им английской почве, и это стало для Гарри истинным триумфом его экспериментаторского энтузиазма, его маленькой победой над моей приверженностью к старым способам хозяйствования, и я с радостью за ним эту победу признала. Впрочем, хватит ли у нас солнечного света, чтобы маленькие завязи превратились в сочные сладкие виноградные грозди – этого никак не мог гарантировать даже мой самоуверенный братец. Однако это был интересный опыт, явно стоивший некоторых усилий; было бы замечательно, если бы мы в Широком Доле смогли выращивать столь ценную новую культуру и даже производить такой новый продукт, как свое вино.

Мама тоже была счастлива: Гарри все время улыбался, а я выглядела на редкость спокойной и всем довольной. Но еще важнее для нее оказалась роль любящей бабушки. Я только теперь поняла, до какой степени ее нежное отношение к детям страдало от моего болезненного стремления к независимости, а также от той дурацкой условности, согласно которой детей следовало держать в детской вне досягаемости для всех остальных, в том числе и матери. Но при Селии в доме установилась атмосфера всеобщей любви и весьма снисходительного отношения к установленным светом традициям, так что «нашего маленького ангела» никогда не изгоняли из гостиной, если не считать кормлений и необходимого дневного и ночного сна. Джулию никогда не оставляли плакать в одиночестве в темной детской. Ее никогда не бросали в доме под присмотром одних лишь не слишком внимательных слуг. И наша маленькая Джулия воспринимала жизнь, как один сплошной долгий праздник, полный ласк, поцелуев, развлечений, игр и песен, и забавляли девочку не только обожавший ее отец и любящая мать, но и столь же помешанная на ней бабушка. И видя, каким счастьем сияет лицо моей матери в ответ на радостное воркование, доносящееся из колыбели, лишь человек с каменным сердцем мог не заметить, какая благословенная река любви струится меж ними.

Я тоже порой тосковала по своей маленькой дочке, хоть, безусловно, и не относилась к числу тех женщин, которые чувствуют себя не у дел, если за их подол не цепляется младенец. Но, Господь тому свидетель, маленькая Джулия была, по-моему, ребенком совершенно особенным. Пожалуй, даже больше того: она до такой степени была плоть от плоти моей, что раньше я даже вообразить этого не могла. Я видела знакомый отблеск рыжины в ее волосах; я видела, с какой легкой, искренней радостью воспринимает она мой любимый Широкий Дол, выражая это ликующим воркованием, когда ее оставляли вместе с колыбелькой в саду. Джулия была целиком и полностью моим ребенком, и я тосковала, не имея возможности с ней общаться. Проницательный взгляд Селии был постоянно устремлен на меня, и я понимала, что она не позволит мне ни взять девочку из колыбели, ни поиграть с ней, ни – и это особенно подчеркивалось – отправиться с ней на прогулку по Широкому Долу, дать ей попробовать хоть чуточку, хоть самую малость настоящего деревенского детства.

Что же касается самой Селии, то она была прямо-таки окутана облаками счастья. Большая часть ее времени и внимания была, разумеется, отдана ребенку, и она приобрела какую-то чудесную способность даже на расстоянии чувствовать все, что касалось Джулии. Она, например, могла извиниться и среди обеда встать из-за стола и пойти в детскую, хотя никто, кроме нее, не слышал ни звука, доносящегося оттуда. Она же слышала даже самый тихий писк девочки. В то лето весь верхний этаж дома привык разговаривать шепотом и постоянно напевать колыбельные, потому что Селия постоянно что-то напевала девочке – то колыбельную, то веселую песенку, – и двигалась вокруг нее, словно пританцовывая под эти несложные припевы и свой мелодичный смех. Благодаря осторожной и несколько нерешительной инициативе Селии наши комнаты одна за другой освобождались от тяжелой старой мебели, принадлежавшей моему отцу и деду. Теперь они были убраны иначе, и мебель там теперь стояла иная – легкая, хрупкая, в современном стиле. Я, впрочем, от этого только выигрывала, потому что тут же забирала отвергнутые тяжелые шкафы и столы и расставляла их у себя, в комнатах западного крыла, которые, без ущерба для остального дома, сиявшего новой легкой обстановкой, были теперь полностью, даже с избытком, меблированы.

Селия также очень радовала мою мать тем, что любила всякие чисто дамские занятия. Они, например, в четыре руки прилежно трудились, точно две наемных работницы, над новым алтарным покровом для нашей церкви: сперва придумали рисунок, затем перенесли его на ткань, а затем принялись за вышивку. Я тоже порой делала пару стежков – по вечерам и в таких местах, где мои ошибки были бы не особенно заметны; но мама и Селия каждый день расстилали перед собой эту груду материи и, склонив голову, трудились над прихотливым рисунком каймы.

Если они не были заняты вышиванием, то читали друг другу вслух, словно жить не могли без звука собственного голоса, или приказывали подать карету, чтобы «малышка подышала свежим воздухом», или же отправлялись с визитами к соседям, или срезали в саду цветы, или разучивали новые песни, или находили себе еще какое-то занятие из числа тех старых приятных способов времяпрепровождения, которые и должны лежать в основе жизни истинной леди. Мне, собственно, не на что было жаловаться. Они были счастливы, крутясь в своем маленьком колесе бессмысленных обязанностей, а любовь Селии к рукоделию, к домашним делам и к свекрови давала мне возможность избегать бесконечных утомительно-монотонных часов в маминой гостиной.

Девическая робость Селии и ее готовность находиться на втором, нет, пожалуй, даже на четвертом месте в доме способствовали тому, что с моей матерью у нее никогда не возникало никаких разногласий. Она еще во Франции поняла, что ее желания и стремления всегда будут второстепенны, что командовать в доме всегда будем мы с Гарри, да она, похоже, ничего другого и не ожидала. Как далека была Селия от той позиции, какую обычно занимает уверенная в себе молодая женщина, впервые став хозяйкой в доме своего мужа; в нашем доме она вела себя скорее как воспитанная гостья или бедная родственница, которую здесь приютили, потребовав взамен предельную вежливость и полное невмешательство. Селия действительно никогда не вмешивалась в мои дела и не покушалась ни на одну сферу моего влияния – ни на ключи от погреба и кладовых, ни на отчет об их содержимом, ни на кухонные дела, ни на выплату жалованья слугам. Она также не совала нос в дела моей матери, которая всегда сама отбирала и наставляла домашних слуг, принимала решения по уборке дома и уходу за ним и составляла ежедневное меню. Она прошла суровую школу, наша Селия, и никогда в жизни не забывала, с каким недружелюбным пренебрежением к ней относились в Хейверинг-холле, так что и от своего нового дома она тоже ничего хорошего не ожидала.

А потому была приятно удивлена отношением к ней свекрови. Моя мать была готова защищать свои права от любого, кто попытается вмешаться в ее дела, но оказалось, что Селия ни о чем ее не просит, ничего не берет без спросу и ничего не ожидает. Максимум того, что она себе позволяла, – это шепотом высказать какое-нибудь осторожное предложение, связанное с тем, что Гарри от этого будет удобней и комфортней, и в таких случаях она тут же обретала в лице нашей матери надежного союзника. Мама обожала Гарри и всегда приветствовала любое начинание, идущее ему во благо.

Наш дворецкий Страйд, будучи человеком весьма опытным, отлично знавшим повадки своих хозяев и способным сразу отличить человека благородного происхождения, почтительно склонял перед Селией голову и с удовольствием давал ей советы. И прочие слуги, следуя примеру Страйда, выказывали ей истинное уважение. Ее никогда никто не боялся. Но все ее любили. Готовность принять любые правила, любой вариант поведения, который Гарри, маме или мне казался наиболее подходящим, делала жизнь всех в нашем доме проще и легче благодаря одному лишь солнечному присутствию Селии в доме.