Чтение онлайн

Я тоже была вполне довольна. По утрам я обычно выезжала верхом, чтобы осмотреть поля, проверить ограды или подняться на верхние пастбища. Днем я занималась счетами, писала деловые письма и принимала просителей, терпеливо ждавших меня в прихожей у бокового входа. Ближе к вечеру, прежде чем одеваться к обеду, мы с Гарри прогуливались в саду среди разросшихся кустов роз, а иной раз доходили даже до берега Фенни, беседуя о делах или сплетничая. За обедом я сидела напротив Селии и по правую руку Гарри, точно принцесса, и с удовольствием поглощала те чудесные яства, которые появились в Широком Доле вместе с новым поваром.

После обеда Селия охотно соглашалась сыграть нам на фортепиано или спеть, Гарри иногда читал нам вслух или же вполголоса беседовал со мной у окна, пока Селия с мамой играли в четыре руки или, вытащив свое вышивание, принимались за работу.

И все то чудесное теплое лето мы пребывали на вершине домашнего счастья – счастья без конфликтов и без грехов. Любому, кто видел нас – например, молодому доктору МакЭндрю с его спокойным взглядом светлых глаз, – могло бы показаться, что мы отыскали некий секрет взаимной любви, благодаря которому в нашей семье навсегда сохранятся замечательные легкие отношения. Даже мои тайные желания в то золотое лето несколько поутихли. Мне было вполне достаточно ласковых улыбок Джона МакЭндрю, неизменно уважительного тона, каким он говорил со мной, и того приятного возбуждения, которое вызывали наши с ним прогулки по саду, окутанному вечерними сумерками. Я, разумеется, не была влюблена в него. Но мне нравилось, когда он своими шутками заставляет меня смеяться; мне были приятны его внимательные долгие взгляды; и я с удовольствием замечала, как хорошо он держится, как красиво сидит редингот на его широкоплечей стройной фигуре. Все это вместе соединялось в некое ощущение, каждый раз вызывавшее мою улыбку, когда он верхом подъезжал к нашему дому, чтобы вместе с нами по-обедать, или, прощаясь, легко сжимал мои пальцы в своей руке и нежно прикасался к ним губами. Я чувствовала, что это составляющие некоего ритуала, связанного с ухаживанием и слишком приятного, чтобы его торопить.

Разумеется, вскоре этому должен был прийти конец. Если доктор вознамерился бы пойти дальше и действительно предложить мне руку и сердце, мне пришлось бы самым серьезным образом ему отказать, и тогда наши невинные и приятные отношения сами собой завершились бы. Но пока длилось это ни к чему не обязывающее ухаживание, пока он приезжал к нам почти каждый день, привозя мне то обещанную книгу, то букет цветов, или же предлагал мне покататься верхом на его любимом Сиферне, я обнаружила, что каждое утро просыпаюсь с улыбкой, вспоминая какую-нибудь его фразу или просто его лицо. И день мой начинался на этой счастливой волне.

За мной никогда еще не ухаживал представитель высшего общества, и я совершенно не была знакома с тривиальными радостями подобной процедуры. Джон МакЭндрю старался незаметно коснуться моих пальцев, когда я передавала ему чашку с чаем, и всегда умел отыскать глазами мои глаза даже среди густой толпы. И мне было приятно знать, что стоит мне войти в зал – например, во время бала, устроенного в Чичестере, – и он сразу же меня заметит и станет пробираться мне навстречу. А если он уже пригласил кого-то танцевать, я улыбалась, втайне прекрасно зная, что он, где бы я ни оказалась, у него ли перед глазами или же за спиной, всегда остро ощущает мое присутствие. И, разумеется, когда подавали чай, Джон тут же оказывался возле меня с тарелкой, полной моих любимых лакомств, и в такие минуты глаза всех присутствующих смотрели только на нас.

Я была настолько очарована его неторопливыми ухаживаниями, этими незаметными шажками, неуклонно приближавшими его ко мне – пусть даже на десятые доли дюйма! – что совершенно расслабилась. Я даже почти перестала следить за Селией и Гарри. Регулярно получая некое новое для меня удовольствие, я попросту позабыла о том, что совсем недавно испытывала мучительное желание обладать Гарри. Я испытывала полную уверенность в том, что именно я являюсь хозяйкой поместья – с этим ныне соглашались абсолютно все, – и более не испытывала потребности управлять номинальным хозяином Широкого Дола. Гарри вполне мог оставаться моим партнером по общему делу. Но раз уж теперь я чувствовала себя на этой земле в полной безопасности, то в качестве любовника он мне больше нужен не был.

Как ни странно, именно Селия разрушила воцарившийся в нашем доме мир и покой, хотя она более всех остальных стремилась сохранить этот маленький благословенный оазис. И сама же пострадала от этого не меньше всех остальных. Разумеется – ведь она была Селией! – эта ошибка у нее случилась из-за любви и нежности. Но если бы она в тот раз промолчала, если бы она заставила себя молчать хотя бы до конца того лета, все еще могло бы сложиться иначе и я сейчас рассказывала бы совсем иную историю.

Но промолчать Селия не сумела. Ее мать постоянно упрекала ее за то, что они с Гарри спят в разных спальнях. Моя мать постоянно твердила, что молодые супруги непременно должны родить сына, чтобы у «нашего ангела», наконец, появился братик. Селию мучила совесть, каждый вечер во время молитвы напоминавшая ей, что свой супружеский долг она так до конца и не выполнила, ибо знала, что тот ребенок, которого Гарри так любит, рожден не ею. Но самым главным – и для Селии, и для Гарри, и, разумеется, для меня – было то, что Селия постепенно училась любить своего мужа.

Гарри, которого она теперь имела возможность наблюдать постоянно и за завтраком, и за обедом, и в течение дня, оказался отнюдь не тираном и не чудовищем, а, напротив, человеком мягким и добродушным. Селия слышала, как мать упрекает его, точно мальчишку, за то, что он опоздал к ланчу; слышала, как сестра высмеивает его новомодные идеи относительно ведения хозяйства, и каждый раз убеждалась, что и упреки, и подтрунивания он воспринимает с неизменной солнечной улыбкой. Точно так же, с улыбкой, он согласился и с тем устройством их супружеской жизни, какое предложила ему Селия, и никогда не пытался отпереть ту дверь, что соединяла их спальни, хотя она знала, что ключ у него есть. Он всегда входил к ней только из коридора и обязательно стучался. Приветствуя по утрам жену, Гарри почтительно целовал ей руку, а прощаясь на ночь, нежно целовал в лоб. С тех пор как мы вернулись из Франции, прошло уже три месяца, и за это время Гарри ни разу не сказал грубого слова в присутствии Селии, ни разу не проявил ни капли злобы, ни разу не накричал на нее. Все больше удивляясь тому, как ей повезло, Селия обнаружила, что ее муж – один из самых нежных и милых мужчин, какие только появлялись на свет. Ну и, естественно, она его полюбила.

Все это я, безусловно, должна была предвидеть – причем еще в ту минуту, когда увидела, с какой нежной улыбкой Гарри смотрит на свою жену, несущую на руках ребенка. Все это я должна была бы заметить по голосу Селии, ибо он звенел, как колокольчик, стоило ей заговорить о Гарри. Но я ничего не замечала, пока в конце сентября случайно не встретилась с Селией в розарии. В руках она держала совершенно бесполезные, но весьма элегантные серебряные ножницы и корзинку; на голове у нее красовалась соломенная шляпа с полями, прикрывавшими лицо от солнечных лучей. Я как раз возвращалась домой с выгона; я была в амазонке, поскольку пришлось проехаться на одном из гунтеров, который, как мне показалось, порвал сухожилие. Я шла на конюшню, чтобы сказать, чтобы коню непременно сделали припарку, но Селия остановила меня и сунула мне бутоньерку из поздних белых роз. Я с улыбкой вдохнула их сладкий сливочный аромат, поблагодарила ее и сказала мечтательно, прижимая к лицу плотные бутоны:

– Правда ведь, они пахнут сливочным маслом? Ну да, маслом, сливками и еще чем-то острым, вроде лайма.

– Такое ощущение, словно ты говоришь об одном из пудингов, которые готовит наша повариха, – усмехнулась Селия.

– А правда, – подхватила я, – пусть бы она сделала пудинг из роз! Наверное, это чудесно – питаться розами. Судя по их аромату, они должны быть сладкими и просто таять во рту.

Селия еще посмеялась над моими чувственными откровениями и, чтобы доставить мне удовольствие, с плотоядным видом понюхала маленький бутон, словно собираясь его съесть, а потом срезала еще один распустившийся цветок и положила его в свою корзинку.

– Как нога Саладина? – спросила она, заметив мои перепачканные руки, в которых я все еще держала поводья.

– Да вот иду на конюшню – пусть ему сделают припарку, – сказала я.

Мое внимание вдруг привлекло какое-то движение на втором этаже дома, и я, невольно присмотревшись, поняла, что по коридору ходят люди с огромными охапками одежды и постельных принадлежностей. Там проследовала целая вереница слуг, и это была в высшей степени необычная процессия.

Я, конечно, могла бы спросить у Селии, что там происходит, но мне и в голову не пришло, что она может знать что-то такое, чего не знаю я сама. И я, бросив ей: «Извини, пожалуйста», быстрым шагом направилась к открытым дверям и поднялась на второй этаж. Там царил полнейший беспорядок: повсюду стопки постельных принадлежностей, вход в комнату Селии был перегорожен гардеробом, а на маминой постели грудой высилась одежда Гарри.

– Что здесь творится? – в полном изумлении спросила я у горничной, наполовину погребенной под ворохом накрахмаленных нижних юбок, явно принадлежащих Селии. Ворох юбок качнулся, и горничная неуклюже присела передо мной, точно падающая бельевая корзина, и сказала:

– Переносим сюда вещи леди Лейси, мисс Беатрис. Она вместе с мастером Гарри в спальню вашей мамы перебирается.

– Что? – Я не верила собственным ушам. Груда белья снова качнулась, поскольку горничная опять присела и робко повторила сказанное. Впрочем, я и в первый раз ее прекрасно расслышала. Это не уши мои отказывались слышать, а разум мой не в силах был поверить тому, что я слышу. Селия и Гарри переезжают в мамину спальню? Да еще вместе? Это могло означать только одно: Селии все-таки удалось преодолеть свой страх перед «чрезмерной чувственностью» Гарри. И это было совершенно невозможно!