Чтение онлайн

Когда я немного подрос, родители стали забрасывать меня в деревню каждое лето. На месяц-полтора. Считалось, что мне нравятся именно такие каникулы. Родители честно удивились, обнаружив, что я (как и они) предпочитаю море. Регулярное хождение за грибами меня тяготит. Надо вставать с петухами, топать через всю деревню. И дальше – через поле, меж лубочных васильков и злаков. Вдали, словно декорация, темнеет лес. Там будут насекомые, цепкие ветки, паутина. Липкие от грибов руки. Тяжесть корзин. Бесконечная пыльная дорога назад. Затем таскание воды для мытья и чистки грибов. Колонка с неподатливым, массивным рычагом. Лужи. Наполненные вёдра больно оттягивают плечи, меня заносит. На обратном пути я делаю три остановки.

Ещё меня беспокоил деревенский сортир, особенно зловонная дыра в полу. Я боялся оступиться и упасть туда. Воображение рисовало чудовищные картины дальнейшего. Над дырой в полутьме звенели блестящие мухи. Рядом, на гвозде, болтались обрывки прессы. Иногда я думаю: Господи, какой же я старый. Я помню времена, когда не существовало туалетной бумаги! Или мы просто не знали о её существовании. Большинство советских людей пользовалось газетами. Особенно популярны были коммунистические. «Правда», «Известия», «Советская Россия» шли в нагрузку ко всему более-менее читабельному. И сразу отправлялись по назначению.

Каждую субботу мой отец – аккуратист и педант – нарезал их ровной стопкой. Мама сшила цветастый чехол, его прицепили к трубе отопления. Перед использованием газетку следовало размять. Но до того я проверял обе стороны, надеясь увидеть фото Брежнева. Или кого-нибудь из членов политбюро. Это почти всегда удавалось. Позднее, в разговоре с друзьями, я узнал, что не одинок в этом хобби. Интересно, догадывались ли вожди о чувстве мелкого удовлетворения, с которым советский народ ежеутренне подтирался их физиономиями?

Баба Лера называла туалет аристократическим словом «уборная». Применительно к вонючей будке это звучало гордо. Но бабушка проглатывала начальное «у». Получалось – «борная». Всякий раз, когда баба Лера гостила у нас, маму очень раздражало это словцо. «Пойду схожу в борную», – громко объявляла бабушка. И на мамином лице возникала болезненная гримаса. Впрочем, остальные слова и привычки бабушки тоже не радовали маму. А ещё то, что она бросила сына «номенклатурным жлобам». И теперь балует меня, пытаясь искупить вину.

Баба Лера не оставалась в долгу. Её любимой темой была моя худоба.

– Совсем не кормят ребёнка! Одни кости, ветром шатает.

– Сам не ест, – как бы в сторону отвечала мама. Их общение с бабушкой всегда напоминало театральные реплики в зал.

– Дрянью пичкаете, вот и не ест! Спросили бы хоть, что ему нравится.

– Что всем – то и ему. Не велики господа.

– То-то я вижу. Болеет пять раз на году.

Я и правда часто болел. По какому-то совпадению именно в это время у нас гостила бабушка. Я любил болеть. Во-первых – не идти в школу. А во-вторых – баба Лера приедет. Ежеутренне бабушка выспрашивала, что я хочу на завтрак, обед и ужин. И с удовольствием выполняла мои капризы. Она и в деревне постоянно что-то готовила. Кулебяки, расстегаи, пироги, беляши, ватрушки. В настоящей русской печи. Вспоминаю эти шедевры и думаю: хорошо, что нет их сейчас в моей жизни. Все диеты закончились бы моментально. Это было у них семейное с тётей Женей – заманить едоков такими блюдами, от которых нельзя отказаться. Чтоб люди отползали от стола. В итоге тётя Женя закормила Евгения Николаевича до апоплексического удара. Точно по Чехову – с рюмкой водки в одной руке и блином в другой. На поминках звучали фразы: «голодная юность», «суровые военные будни» и «убеждённый коммунист-ленинец». Но вернёмся в деревню.

Из четырёх внуков бабы Леры я считался её откровенным любимчиком. Тогда меня не волновало – почему. Теперь, основательно замусорив голову выдумками психологов, я думаю, что напоминал ей отца. Именно в том возрасте, который она пропустила. Если я канючил, не желая идти в лес, бабушка оставляла меня дома. Ура! Можно завалиться в кровать и читать до обеда. У меня всю жизнь такие приоритеты. Залечь поудобнее с хорошей книгой, и чтобы меня долго не трогали. Для полного счастья нужен только кот.

Кот, старый уличный боец, любил вздремнуть со мной после завтрака. Я гладил его, аккуратно вытаскивая репьи и колючки. Кот тихо мурчал оцарапанным носом. У него было два шрама на лице и надкусанное ухо. Однажды ночью я проснулся от мягких звуков. Под кроватью Вася играл в футбол едва живой мышью. «Ты бы шёл отсюда, а?» – сказал я в полусне. Кот обиженно глянул через плечо, забрал мышь и удалился. Вскоре опять просыпаюсь – на этот раз от глухого хруста. Я быстро догадался, что это. Вася смотрел из-под кровати дикими глазами. Изо рта его виднелись мышиная попа и хвост.

Дядя Виталий обычно приезжал ночью. Почему – не знаю. Видимо, так хочет моя память. Раздавался тяжёлый стук засова. Тихий разговор в сенях. Затем шёпот в комнате. Бабушка уговаривает дядю поесть – вареники ещё тёплые… Или хоть чайку с дороги, сынок… Да ладно, мам, не надо. Макса разбудим… Я лежал в темноте и улыбался. Завтра проснусь – будет утро. И в нём будет дядя Виталий. А значит, начинается весёлая жизнь.

Дядя Виталий казался мне личностью романтической и загадочной. Напоминал героев Джека Лондона. Решительный, лёгкий на подъём и на слово, выдумщик, авантюрист. Потом оказалось, что он был трагическим неудачником. И умер нехорошо. Так случается.

Вспоминаю, как дядя прикатил откуда-то сломанный мопед. Всё утро мы его чинили. Моя роль сводилась к подаче инструментов.

– Смотри, – учил дядя, – вот эта хреновина насаживается сюда до упора, так? А шланг… Ах ты, блин… Нет, мы её заставим…

К полудню закончили.

– Залезай, – скомандовал дядя, – я тебя толкну. Вот газ. Вот скорости. Разогнался километров двадцать в час – переключаешь на вторую.

Он долго бежал сзади, толкая мопед. Раскраснелся и вспотел. Ничего не происходило. Вдруг машина чихнула, ожила, затарахтела. Потом громче – и неожиданно дёрнулась вперёд! Мгновенно я оказался в конце улицы. Развернулся, наглотавшись пыли. Мопед издавал оглушительный треск. Во дворах очнулись собаки. Возбуждённый дядя кричал мне что-то, изображая пальцами букву «V». Наконец до меня дошло – я переключил скорость. И понёсся ещё быстрее. Душа возликовала. Всё лето я не слезал с мопеда. На следующий год нашёл его в сенях. Он заржавел и снова не работал. Я сам его наладил, во что до сих пор верю с трудом.

В субботу вечером мы с дядей шли на танцплощадку. В одиночку я туда ходить боялся. Местная шпана уважительно здоровалась с нами. Закуривали.

– Мой племянник, – говорил дядя Виталий. – Обижать не советую.

– Всё будет ништяк, Грек, – смеялись хулиганы, – если он сам нас не обидит.

– Почему Грек? – спросил я.

– А со школы пристало. Был в учебнике истории… полководец, что ли. На меня здорово похож.

Иногда подходили накрашенные девицы. Некоторые развязно флиртовали с дядей.

– Что, понравилась? – усмехался он после. – Хочешь, склеим тебе какую-нибудь козу-дерезу?

– Не надо, зачем?

– Как это зачем? Отвёл её в кусты и погнали. Э-э… да ты с девчонкой-то был хоть раз? Нет?! Ладно, без обид. Шучу.

Пить водку меня тоже научил он. Отмечали моё четырнадцатилетие. Когда баба Лера ушла в «борную», дядя набулькал мне полстакана.

– Ну, давай по-быстрому.

Водка пахла отвратительно. Гораздо хуже вина. Я поморщился: