Чтение онлайн

Странные голоса нашептывают странные вещи: а вдруг, а вдруг… А вдруг он все еще… Мысли, додумать которые не хватает смелости, превращаются в многоточие. Что-то жуткое есть в этих трех мыслях-точках на бумаге. Или в миллионе точек, или в их отсутствии: пустота там, где должно было быть самое важное. Почему самое важное всегда труднее всего выразить? Иногда не решаешься написать, даже точно зная, что важнее всего, — не говоря уже о том, чтобы произнести — даже подумать не смеешь. Все тайком, украдкой. Почему так, а не иначе? Почему не гром, не грохот фейерверка, почему не выкрикнуть вслух и не избавиться от этого? Это, как говорится, разряжает атмосферу — так оно и есть! Щеки горят: а вдруг Каспер все еще — Андреа не смеет думать дальше, но внутри со скоростью гоночного авто взвивается стайка бабочек. Надеяться опасно. Многое опасно. Есть, говорить, любить, не спать, решаться, додумывать до конца.

И не успевает Андреа отсечь одну мысль, как на смену ей рождается новая: Андреа надо отправиться туда! В новый город Каспера! Само собой! Новая ступень жизни, новая сцена. Новый город. Новый Каспер, не говоря уже об Андреа. Щеки дрожат, губы тоже. Надо улыбнуться — и она улыбается. У нее много знакомых в Столице, она может отправиться к любому. Юнатан, например, живет там у своей сестры (но он ей, пожалуй, больше не нужен). Испанец и Военный. У меня будут толпы поклонников, Каспер. Я буду купаться в их вожделении. Я красивая и уверенная в себе, Каспер. Красивая и уверенная, без тебя.

Ехать в новый город, в город, где есть мужчины, где скоро будет концерт ДЭВИДА БОУИ, где Андреа оставят в покое. Как прекрасно в большом городе: ходи куда хочешь, смотри на кого хочешь. Сидеть в кафе и подписывать открытку Касперу. Мужчина с искаженной внешностью, внутренние органы на поверхности — а может быть, это чувства или одежда. Лиловые волосы, зеленый лоб. Он держится рукой за щеку, подтягивая глаз вверх. Другая рука на животе. Художник Шиль. Андреа пишет, что она в Столице, что у нее все хорошо, но она скучает по нему. Что было бы… здорово… нет… было бы… приятно… увидеться. Нет, не «приятно» — какое скучное слово. «Привет, Каспер, я сижу в столичном кафе, здесь красные стены, у меня все хорошо, я скучаю по тебе, может быть, встретимся за чашкой кофе?» И номер телефона. Да, вот так. Не больше и не меньше. Кофе вкусный. Андреа живет в квартире своей подруги на Эстермальме. Высокие потолки, четырнадцать квадратных метров — достаточно. Белые шторы и светло-зеленые стены. Маленький холодильник, маленькая ванная — отлично. Широкая кровать с покрывалом пастельных тонов. Медвежонок, похожий на ее Лукового Медвежонка, только чистый и целый. У Лукового Медвежонка нет глаз и рта. Раньше, конечно, были. Прозрачные стеклянные глаза, черный ротик. Сначала Андреа оторвала рот, потом глаза. Теперь у него только два больших уха.

Андреа идет в город. Покупает осветлитель для волос и что-нибудь заморить червячка. Зеленые оливки и сыр, семнадцать процентов жирности, и еще багет, два помидора, три банки пива, нет, лучше целую упаковку — шесть.

Вчера она приехала из Города Детства. Марлон на поводке: до смерти боится поездов, но хочет быть с хозяйкой до самой последней минуты. Марлон, Лувиса и Карл провожали Андреа. Лувиса и Карл рядом — новый образ, прекрасная картина: Карл и Лувиса, красивые и вместе. Он вернулся ради нее, он так сильно любил — любит! — ее… он понял это в Италии, задыхаясь от вожделений Маддалены, вытеснивших его прочь, — или все было иначе? Может быть, она была худой, молчаливой и просто хотела его — бессловесно хотела таким, какой он есть. Но он смотрел на нее и стремился к чему-то другому — стремился ДОМОЙ.

Марлон на руках у Лувисы прошептал: «Ты вернешься, правда?» И Андреа подмигнула в ответ: «Конечно, вернусь, не сомневайся!»

Она идет через Хумлегорден и вспоминает: ее отпустили домой из больницы, Лувиса и Карл приехали в гости. Они сидят на кровати в комнате Андреа в Фольхагене, смотрят фильм, который Андреа взяла напрокат: когда ее отпускают из больницы, она всегда берет напрокат множество фильмов — сложные картины, образы, которые нужно истолковывать, чаще всего итальянские. Но сейчас они смотрят «Зелиг», комедию, и Карл смеется. Лувиса смеется, когда смеется Карл. Андреа больше смотрит на них, чем на экран. Они держатся за руки — Андреа не доводилось видеть этого раньше. Она сидит, удивленная и худая, как скелет, и думает, что все складывается удачно. Карл и Лувиса выпили вина и смотрят друг на друга едва ли не смущенно. «К любви невозможно привыкнуть», — думает Андреа, останавливаясь у почтового ящика. Любовь не может стать похожей на завтрак, мытье посуды, стирку. Впрочем, если зав трак прекрасен, если вы целуетесь и обнимаетесь в прачечной, если любимый обнимает сзади, когда ты моешь посуду… Андреа целует странного человека на открытке и бросает ее в щель желтого ящика. Позвони мне, Каспер, позвони!

Lying in my bed, watching my mistakes. [52] Она всегда плачет под эту песню, но только не сейчас. Андреа не плачет: она ждет, когда посветлеют волосы — блондинкой она еще не была. Ждет, кладет под губу снюс, пьет пиво. Ни слезинки из глаз; она достает записную книжку, находит адрес Испанца. Он сказал: «Можешь позвонить». Ну конечно, может. Небо затянуто тяжелыми тучами. Андреа нащупывает в сумке таблетку «Имована», набирает номер. Бретт Андерсон поет: «I listen to the band. They said that it could be the two of us». [53] О нет, Андреа не плачет.

Лицо в зеркале — это Андреа. Становится настоящей Андреа с тональным кремом и карандашом для глаз (жизненно необходимыми), иногда с помадой, но только не с румянами. Румяна делают ее лицо здоровым и бодрым.

Андреа слушает Боуи в чужой квартире: вот бы уметь менять внешность, как он. Изо дня в день становиться другой.

Но ведь у нее новая внешность! Светлые, почти белые блестящие волосы — и сама Андреа будто просветлела. Полный надежд, легкий человек. Еще немного тонального крема поверх красных пятен и расширенных пор. Старается накраситься в меру. Кто-то спит под лиловым покрывалом, и когда он проснется, она будет лежать рядом, и, господи боже, пусть «Собрил» поскорее начнет действовать, и она сделает вид, что только что проснулась, потягиваясь и зевая. Повернется к нему улыбаясь. Привет, красотка! Так она и сделает; он вполне может оказаться тем самым, не исключено. Андреа нравится его голос, его темные волосы, слегка вьющиеся на затылке. Она ложится рядом. Есть что-то особенное в мужской руке, которая тебя обнимает. Не просто приятно — скорее наоборот. Андреа потягивается, зевает, поворачивается к нему.

— Привет… соня!

— Привет.

Он улыбается ей. В этом есть нечто обнадеживающее и безнадежное. Она наверняка прекрасно выглядит, но это неважно. Он тянется, но не к ней, а к хозяйским часам. «Черт побери, я уже полчаса как должен быть на репетиции!» Он смотрит на нее так, словно она виновата, быстро одевается и убегает.

Она лежит в постели. Слушает тишину, которая медленно проникает внутрь. Открывает жалюзи. На небе все те же тучи: вот-вот лопнут, это же видно! День НЕВЫНОСИМО пуст. День тоски по Касперу, день ожидания его звонка — как бы не так! Андреа набирает номер Лейтенанта, отвечает приветливый голос его жены: «Аннет». Затем трубку берет он, и тон у него скорее нервный, чем радостный. «Я перезвоню через пять минут», — почти шипит он в ответ, перезванивает через восемь, и Андреа успевает сменить Боуи на Nine Inch Nails. Он называет гостиницу, время, и она кивает. Он больше не зовет «трахаться», он говорит тоном бизнесмена. Трент Резнор поет: «Well shut up what does it matter now?». [54]

С лицом все хуже. Андреа забыла тональный крем в квартире, у нее осталась только помада, но ведь он все равно только и талдычит о том, какая она КРАСИВАЯ, достойная САМОГО ЛУЧШЕГО. Он выходит из душа, и Андреа возвращается в постель. Он голый — воображает, что невероятно привлекателен, бесконечно мужественен.

— Твоя жена знает, что ты здесь со мной?

Он смеется: громко, долго и противно. Протягивает Андреа маленькую бутылку вина из мини-бара. Она откупоривает ее, пьет, не предлагая ему. У него самый маленький в мире член. Андреа не смогла поднять его, ему пришлось заняться этим самому. На этот раз он был не таким омерзительным, как тогда, у моря. Не отдавал приказы. А может быть, ею теперь не так легко помыкать. Не так легко вертеть. Он оделся, она лежит в постели. Картина так банальна, что Андреа не может удержаться от смеха.

— Что тут смешного?

— Ты! — лжет она, а может быть, и не лжет.

— Почему?

— Точнее, это не смешно, а грустно.

— Вот как, грустно?

— Зачем ты это делаешь? Почему ты здесь, со мной, если у тебя есть твоя… Аннет?

Он поворачивается к ней. Он совсем не красив. Глаза добрые, а сам он — нет. У него должны быть другие глаза. У всех изменников должен быть особый взгляд — по крайней мере двадцать четыре часа после измены. Чтобы увидев, можно было выбрать между ненавистью (расставанием или ссорой), примирением или еще чем-то — чем угодно. Он повязывает галстук, уродливый бежевый галстук, и улыбается:

— Ты, кажется, рассказывала, что тоже изменяла мужу?

Андреа пытается улыбнуться столь же надменно, как и он. Это похоже на состязание. Но у нее ничего не выходит. Она закрывает лицо подушкой, потом снова открывает. Ей хочется заплакать вместо слов.

— Я не спала с ним!

— И ты считаешь, что это имеет значение?

Он снова отворачивается, словно его не волнует ее ответ. Андреа изо всех сил бросает подушку ему в спину.

— Ты не ответил на мой вопрос! — раздается рык пантеры.