Чтение онлайн

Для своей работы на разведывательную службу Мари Бастиан пользовалась прикрытием уборщицы. Она снабжала все иностранные посольства в Париже горничными, в результате чего содержание их корзин для бумаг ежедневно становилось известным французским контрразведчикам. Еще раньше мадам Бастиан была связана с похищением документов из сейфа другого немецкого военного атташе, что привело к аресту немцами французского таможенного чиновника Вильгельма (Гийома) Шнэбеле и к обострению франко-германских отношений весной 1887 года. Она сыграла свою роль и в разоблачении гражданского служащего Военной библиотеки Бутонне, передававшего учебные материалы немецкому военному атташе фон Хюне. Бутонне, получавший ежемесячно 250 франков за свои услуги, был приговорен к пяти годам тюрьмы, а Хюне был вынужден покинуть Францию как «персона нон грата».

Теперь в передаче французских военных секретов немцам был обвинен Альфред Дрейфус, молодой артиллерийский офицер из Эльзаса. Среди секретов были детали новой французской гаубицы. Автор записки, найденной Мари Бастиан, написал в конце, что он собирается уезжать на маневры. Не было никакого доказательства виновности Дрейфуса, кроме сомнительного утверждения об его авторстве записки, высказанного криминалистом Альфонсом Бертильоном, считавшим себя экспертом-графологом. С другой стороны в самой записке содержалось свидетельство о невиновности Дрейфуса: он, молодой офицер Третьего бюро, не мог быть направлен на маневры. Но зато против него были три других обстоятельства: он был строгим и аскетичным, был богатым и – хуже всего – был евреем.

В то время, как и десятилетия спустя, целые слои французского общества были настроены антисемитски. Когда в начале двадцатого века мошенница мадам Юмбер обманным путем выманила у нескольких банкиров-евреев крупные суммы денег, во французском обществе было распространено мнение, что банкиры получили по заслугам.

В ноябре 1894 года Дрейфус был осужден, лишен воинского звания и отправлен на каторгу на Чертов остров. Два года спустя подполковник Жорж Пикар получил от Мари Бастиан вторую аналогичную записку, что уже само по себе свидетельствовало о том, что предателем был не Дрейфус. Виновником оказался армейский майор Фердинанд Вальсен Эстерхази, незаконно называвший себя графом, игрок, тратящий к тому же большие деньги на свою любовницу. Но этот сценарий не устраивал французское верховное командование и, чтобы скрыть правду, французская контрразведка под руководством полковника Юбера-Жозефа Анри подделала документы, чтобы и они свидетельствовали в пользу виновности Дрейфуса. На второй день проходившего за закрытыми дверями процесса, начавшегося 10 января 1894 года, Эстерхази был оправдан.

Такая ситуация не осталась незамеченной. Началась кампания за оправдание Дрейфуса, которую возглавили писатель Эмиль Золя и будущий президент Франции Жорж Клемансо. За этим последовали длительная кампания общественной поддержки Дрейфуса, контр-кампания «антидрейфусаров», антиеврейские выступления и еще до серии процессов, в которых Золя был признан виновным и был вынужден покинуть Францию, а Пикара обвинили в подделке второй записки, первый приговор по делу Дрейфуса был отменен. На новом суде его снова признали виновным и приговорили к десяти годам каторги. После того, как немецкое посольство согласилось предоставить документы, доказывающие, что автором записок был не Дрейфус, он был помилован, когда отозвал свою апелляцию. (Эта договоренность с немцами напоминает недавнюю сделку, связанную с освобождением ливийца Абделя Бассета аль-Меграхи, обвиненного в организации взрыва пассажирского самолета над Локерби в 1988 году.) Но официально он был реабилитирован и восстановлен в звании лишь в 1906 году, когда Кассационный суд отменил приговор. Одним из результатов этого фиаско было то, что оно серьезно затормозило развитие контрразведывательной службы во Франции.

В принципе, в начале двадцатого века старались вообще не признавать, что такое явление как шпионаж существует. «Нужно понимать, что я говорю здесь о методах иностранных государств. Если Великобритания и использует шпионов, то я ничего о них не знаю». Так врал в своей книге Герберт Фитч.

Шпионаж – грязное дело. Такого мнения придерживались в те годы и высокопоставленные военные. Еще во время Крымской войны английский офицер Кингслейк писал: «Сбор информации тайными средствами был омерзительным для английского джентльмена». А генерал сэр Дуглас Хэйг подчеркивал: «Я не хотел бы позволить, чтобы моих людей использовали в качестве шпионов. Офицеры должны действовать честно и открыто, как и положено англичанам. «Шпионаж» среди наших людей был ненавистен нам, военным».

Такие чувства разделял и народ. Когда к бельгийке Марте Маккенна, медсестре, занимавшейся в Бельгии разведкой в пользу англичан, в первый раз подошла ее подруга и завела разговор о шпионаже, Марта подумала:

«Я поняла, что она имеет в виду шпионаж, и меня тут же охватил ужас. Я знала, что в Бельгии есть шпионы и что они служат своей стране. Но я все равно видела в них что-то несвойственное людям и очень далекое от моей жизни».

Члены героической бельгийской разведывательной сети «Белая дама» протестовали, если их называли шпионами. Они считали себя агентами или солдатами.

Возможно, это был особенный случай, но когда Ганс Таушер, торговец оружием и муж певицы Джоанны Гадски, звезды Нью-йоркской оперы, был под следствием как участник заговора с целью подрыва Велландского канала, его жена вдруг заявила газете «Нью-Йорк Геральд», что ее муж не тот человек, который мог бы шпионить, но зато ей самой такие колебания не свойственны.

Да и сами шпионы часто не испытывали добрых чувств к своей деятельности. Франц фон Папен, немецкий военный атташе в США, занимавшийся организацией диверсий на американских военных заводах, как говорят, сказал однажды за обедом: «Боже мой, я отдал бы все, лишь бы оказаться в траншеях на фронте, где мог бы делать свою работу, как подобает джентльмену».

Некоторые шпионы, по крайней мере, старались оправдаться. Макс Шульц, в довоенное время шпионивший в пользу Англии, говорил:

«Я был шпионом в Германии, и я не только не стыжусь этого факта, но я даже горд тем, что рисковал, собирая информацию, которая, как я могу с уверенностью заявить, помогла нам выиграть войну».

С финансовой точки зрения жизнь шпиона, как правило, была тяжелой. Герберт Фитч вряд ли испытывал сочувствие к шпионам (других стран, разумеется), когда писал: «Жизнь шпиона трудна. Он зависит от своего «куратора», посылающего ему деньги, а их часто платят только в зависимости от результатов». На самом деле в письмах немецких шпионов почти всегда содержатся просьбы о деньгах, и если шпион и его «куратор» ссорились, то именно «куратор» всегда мог дергать шпиона за нитку, угрожая выдать его.

В начале 1900-х годов британский разведчик Генри Дэйл Лонг получал лишь половину положенной платы за большую часть пяти лет своей работы. В то же время 19 марта 1906 года бельгиец Хели Клэйс написал жалобное письмо своему «куратору» полковнику Чарльзу Репингтону с просьбой предоставить ему достаточное жалование, чтобы он и его семья могли существовать в Бельгии. Клэйс работал на англичан с 1898 года, когда он собирал информацию об англо-французском конфликте вокруг нильского порта Фашода, захваченного майором Маршаном и отвоеванного лордом Китченером. В марте следующего года Клэйс и его жена были арестованы в Шербуре, и он получил два года тюрьмы за попытку нарисовать план порта. После освобождения он три года работал в Африке на Разведывательное бюро, а потом, в феврале 1906 года, оказался лишним и, говоря современным языком, был «уволен по сокращению штатов». Полковник Репингтон обратился с просьбой о деньгах для Клэйса к сэру Чарльзу Хардинджу, а тот, в свою очередь, спросил сэра Томаса Сэндерсона, своего предшественника, как ему следует поступить. Деньги для Клэйса нашлись в министерстве иностранных дел, но, вероятнее всего, это были не те 120 фунтов стерлингов в год, о которых он просил. Возможно, что ход мыслей Сэндерсона был таким же, как у немецкого «мэтра шпионажа» Густава Штайнхауэра: «Выброшенный шпион – как и выброшенная женщина – опасен для любого человека», но он посоветовал Хардинджу дистанцироваться от Клэйса: «Благоразумней всего было бы сказать ему [Репингтону], что вы никогда не имели никаких дел с агентами такого рода. Возможно, вам следует добавить, что это было также и моим правилом».

Во время войны, однако, гонорары агентов, как правило, существенно возрастали. Но возрастал и риск такой работы. Обычное жалование немецкому шпиону, работающему в Британии в первые дни Первой мировой войны, составляло от 10 до 25 фунтов стерлингов в месяц с бонусом по 10 шиллингов за каждую страницу копии секретных документов. В июне 1916 года оно возросло до сотни фунтов в месяц, а в 1918 году – до 180 фунтов. Если верить сэру Вернону Келлу, первому главе МИ5, в последние месяцы войны хороший шпион мог сам назначать свою цену. Поток новых добровольцев к тому времени совершенно иссяк.

«Нет сомнения, что Германия, не имея выбора, использовала агентов, которые большей частью в обычные времена лишь кое-как сводили концы с концами. Кажется, что их секретной службой был принят принцип, что следует подбирать едва ли не самых обездоленных людей со склонностью к экстравагантной жизни, чтобы пообещать им достаточное вознаграждение в зависимости от результатов».

Конечно, были и исключения. Одним из таких был австриец барон Аугуст Шлуга фон Растенфельд, завербованный отделом IIIb немецкой секретной службы как агент 17, карьера которого длилась больше пятидесяти лет. Шлуга родился в венгерском городе Жольне (нынче Жилина в Словакии). Первым его достижением была передача в Берлин в 1866 году полного боевого расписания австрийской армии, включая биографии и характеристики наиболее важных австрийских генералов.