Чтение онлайн

— Хочешь прокатиться? — спросила Жанна, указывая на лодочника.

— На лодке?

— Да. Почему нет?

Пьер посмотрел на лодочника — старик в лунги, худой, загорелый. Махнул им рукой. Они подошли, договорились. Старик помог им забраться в лодку — узкую, покачивающуюся. Сели на скамейку, старик оттолкнулся, поплыли.

Вода под лодкой была чёрной, маслянистой. Пахло рыбой, илом, нефтепродуктами. Но ветер был приятным, прохладным. Старик грёб неспешно, бормоча что-то на бенгальском.

Жанна сидела рядом, смотрела на берег. Пьер смотрел на неё. На профиль, на веснушки, на волосы, развевающиеся на ветру. Она была красивой. Не журнальной красотой, не идеальной. Живой, настоящей. С шрамами, усталостью, грустью в глазах. Но красивой.

Она повернулась, поймала его взгляд. Улыбнулась.

— Что?

— Ничего.

— Врёшь. Ты на меня пялился.

— Просто смотрел.

— И что увидел?

Он помолчал.

— Человека, — сказал наконец. — Не солдата, не снайпера. Просто человека.

Она держала его взгляд. Что-то мелькнуло в её глазах — тепло, понимание, может, благодарность.

— Ты тоже человек, Пьер, — сказала она тихо. — Не забывай об этом.

Лодка плыла. Мимо проплывали другие лодки, паромы, берега. Город жил, дышал, гудел. Солнце садилось, небо становилось розовым, потом фиолетовым. Огни начали зажигаться на берегу — тысячи, миллионы.

Старик развернул лодку, поплыл обратно. Причалил там же, где взял их. Пьер расплатился, дал чаевые. Вышли на берег.

— Идём пешком? — предложила Жанна.

— Идём.

Шли по набережной, потом свернули в город. Улицы наполнялись вечерней жизнью. Лавки светились, кафе распахивали двери, уличная еда готовилась на жаровнях. Муэдзин начал призыв к молитве — голос разносился над крышами, гулкий, протяжный.

Зашли в маленькое кафе. Сели у окна. Заказали чай — крепкий, сладкий, с молоком и специями. Пили молча, смотрели в окно на проходящих людей.

— Спасибо, — сказал Пьер.

— За что?

— За сегодня. За то, что вытащила меня из базы.

Жанна улыбнулась.

— Не за что. Мне тоже нужно было выйти.

Они допили чай, вышли. Ночь опустилась полностью. Город светился, гудел, не засыпал. Они шли к базе, неспешно, наслаждаясь последними минутами свободы.

У ворот Жанна остановилась, повернулась к нему.

— Знаешь, когда всё это закончится — операция, гули, Хафиз — поедем куда-нибудь. Вдвоём. Просто отдохнуть. Море, пляж, ничегонеделание.

— Куда?

— Не знаю. Таиланд, может. Или Шри-Ланка. Где тепло, тихо, никого не знают.

Пьер посмотрел на неё.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Они вошли на базу. Охрана пропустила, отметила возвращение. Пошли к жилому корпусу. У двери Жанна остановилась.

— Спокойной ночи, Пьер.

— Спокойной.

Она наклонилась, поцеловала его в щёку. Быстро, легко. Потом развернулась, ушла к себе. Он стоял, смотрел ей вслед, чувствуя тепло на щеке.

Вернулся в комнату, лёг на койку. Закрыл глаза. Думал о сегодняшнем дне. О рынке, специях, реке, лодке. О Жанне — живой, настоящей, красивой.

Завтра снова будет война. Гули, Хафиз, Томас, кровь. Но сегодня был просто день. День жизни, не войны.

И этого было достаточно.

Уснул с улыбкой, впервые за много месяцев.

Вечером следующего дня Пьер дежурил у изолятора. Сидел на стуле в коридоре, читал старый потрёпанный журнал, который нашёл в столовой. Какая-то статья про рыбалку. Не вчитывался, просто смотрел на буквы.

Из-за двери раздался стон.

Он отложил журнал, встал, подошёл к двери. Посмотрел в щель.

Томас сидел на койке, обхватив голову руками, словно пытался удержать её на месте, не дать развалиться. Качался взад-вперёд, монотонно и бездумно, как марионетка на сломанных нитках. Его бормотание было неразборчивым, как будто он пытался высказать что-то важное, но слова застревали в горле, терялись в судорожных вздохах. Кожа стала почти серой, с зеленоватым оттенком, как будто впитала в себя всю боль и отчаяние, которые он испытывал. Вены на шее вздулись, как толстые жгуты, пульсировали в такт с его неровным дыханием. На руках они были тёмными, почти чёрными, проступали сквозь кожу, как вены на стволе старого дерева. Глаза запали, словно он не спал несколько дней, а зрачки расширились так, что почти слились с белками, поглощая радужку и оставляя лишь тёмные круги вокруг. И постепенно становились жёлтыми, словно окончательно съедая старое Я юнца.

Француз открыл засов, вошёл. Оставил дверь приоткрытой — на случай, если придётся быстро выходить. Подошёл к койке.

— Томас.

Парень поднял голову. Посмотрел на него. Взгляд был мутным, отсутствующим. Потом что-то проснулось в глубине — узнавание.

— Дюбуа?

— Да. Это я.

— Ты… настоящий?

— Настоящий.

Томас облизал губы. Губы потрескались, покрылись сухой коркой. Язык был черноватым.

— Не знаю, что реально, а что нет. Вижу… вещи. Людей. Они говорят, но я не понимаю. — Он сжал голову сильнее. — Внутри что-то… движется. Меняется. Я чувствую.

Легионер сел на край койки. Достал флягу с водой, протянул. Томас взял, сделал глоток. С трудом проглотил.

— Больно?

— Нет. Не больно. Просто… странно. — Парень посмотрел на свои руки. Пальцы дрожали. Ногти потемнели, стали длиннее. — Я превращаюсь, да?

— Да.

— Во что?

— Не знаем точно. Врач говорит, процесс похож на гулей, но не совсем. Что-то другое.

Томас кивнул медленно. Опустил руки, посмотрел на стену. Молчал с минуту. Потом:

— Почему? Меня не кусали. Только царапины. И серебром обработали сразу.

Пьер тоже думал об этом последние два дня. Укусов не было. Царапины неглубокие. Серебро применили через минуту после извлечения из воды. По всем правилам, инфекция не должна была развиться. Но развилась.

— Может, вода, — сказал он. — Ты хлебнул её, когда тебя тащили. В той воде была их слюна, кровь, всякая дрянь. Может, попало через рот, через царапины изнутри.

— Или через лёгкие, — прошептал Томас. — Я дышал под водой. Немного. Инстинкт. Захлебнулся. Может, инфекция попала так.