Чтение онлайн

Но если бы этим все и ограничивалось, существовало бы единственное лекарство – целиком устранить эту поддержку, посредством такого устранения принудить нашу природу впасть в неподвижное равновесие трех гун и, таким образом, прекратить всякое действие. И хотя это несомненно лекарство, но лекарство того рода, которое, можно сказать, уничтожает вместе с болезнью и больного, и Гита постоянно отговаривает от употребления этого лекарства. Конечно, исполненные неведения, в одном случае, прибегнут именно к тамасическому бездействию, если им навязывают эту истину; различающий их ум впадет в ложное разделение, ложное противопоставление, buddhibheda; их активная природа и интеллект будут противопоставлены друг другу и создадут беспорядок и замешательство, из которого нет истинного выхода, ложное и обманывающее себя направление действия, mithyacara, или просто тамасическую инертность, прекращение трудов, ослабление воли к жизни и действию, а следовательно, это не освобождение, а скорее подчинение низшей из трех гун, тамасу, принципу неведения и инертности. В другом случае, они будут совершенно не способны понять это высшее учение, будут бранить его, отстаивать его неприятие посредством имеющегося у них ментального опыта, невежественной идеи о свободной воле, и все-таки, поскольку в их замешательстве и обмане эго и желания их более подкрепляет правдоподобие собственной логики, потеряют шанс на освобождение в более глубоком, более упорном подтверждении неведения.

Фактически только эти высшие истины могут быть полезными, потому что лишь они там, на высшем уровне сознания и бытия соответствуют опыту и только им можно доверять. Смотреть на эти истины снизу значит видеть их в ложном свете, неправильно понимать и, вероятно, неправильно ими пользоваться. Высшая истина заключается в том, что разграничение добра и зла действительно является практическим фактом и законом, действительным для эгоистической человеческой жизни, которая представляет собой стадии перехода от животной жизни к жизни божественной, но на высшем уровне мы поднимаемся над добром и злом, находимся над их двойственностью, равно как над ней находится Божество. Но незрелый ум, ухватившись за эту истину и не поднимаясь при этом из низшего сознания, где она практически не имеет силы, просто сделает ее удобным предлогом для потворства своим асурическим склонностям, отрицания разницы между добром и злом в целом и погружения путем потакания своим слабостям все глубже в трясину гибели, sarva-j~nana-vimuhan naan acetasa. То же самое происходит с истиной, касающейся детерминизма Природы; она будет увидена в ложном свете и использована неправильно, как неверно пользуются ею те, кто провозглашает, будто человек есть то, чем его сделала собственная природа, и он может поступать только так, как принуждает его поступать эта природа. В определенном смысле это правда, но не в том смысле, который этому постулату приписывается, не в смысле того, что эгоистическое «я» может требовать безответственности и безнаказанности в своих трудах; ибо у него есть воля и есть желание, и пока оно действует согласно своей воле и желанию, даже если в этом состоит его природа, оно должно переносить реакции своей Кармы. Оно попалось в сеть, если хотите, в ловушку, которая может показаться ошеломляющей, нелогичной, неоправданной, ужасной для имеющегося у него опыта, для его ограниченного самопознания, но это – ловушка, выбранная им самим, им же самим сплетенная сеть.

Гита, действительно, говорит: «Все существования следуют своей природе, и что даст насилие над ней?», что кажется, если взять это высказывание само по себе, безнадежно абсолютным утверждением всевластия Природы над душой; «даже человек знания действует в соответствии со своей природой». И, основываясь на этом, Гита велит нам послушно действовать по закону собственной природы. «Лучше собственный закон трудов, svadharma, пусть и ошибочный сам по себе, чем чужой, хотя и хорошо разработанный закон; лучше смерть в собственном законе бытия, опасно следовать чужому закону». Что именно подразумевается под этой svadharma, мы узнаем позже, когда в заключительных главах подойдем к более тщательным изысканиям относительно Пуруши, Пракрити и гун, но, конечно, это не означает, что мы должны следовать любому импульсу, пусть даже злому, диктуемому нам тем, что мы зовем своей природой. Ибо между этими двумя стихами Гита вставляет следующее повеление: «В объекте того или иного чувства нас подстерегают симпатия и антипатия; не попадай под их власть, ибо они – постоянно преследуют душу на ее пути». И сразу после этого, отвечая на возражение Арджуны, который спрашивает его: если в нашем следовании своей Природе нет ошибки, то что же в нас словно силой влечет человека к греху даже против его собственной борющейся воли, Учитель говорит, что это – желание и его спутник – гнев, дети раджаса, второй гуны, принципа страсти, и это желание – великий враг души, которого следует уничтожить. Воздержание от злых дел Гита объявляет основным условием освобождения и всегда предписывает самообладание, samyama, управление умом, чувствами, всем низшим существом.

Следовательно, надо установить различие между тем, что является неотъемлемой частью природы, ее естественным и неизбежным действием, которое она отнюдь не помогает обуздывать, сдерживать, подавлять, и тем, что является для нее случайным – ее метания, смятение, извращения и что мы должны, конечно, держать под контролем. Предполагается также различие между подавлением и сдерживанием, nigraha, и управлением с правильным использованием и правильным руководством, samyama. Первое – это насилие, осуществляемое волей по отношению к природе, которое в конечном итоге подавляет естественные силы существа, atmanam avasadayet; второе – это управление низшим «я»; последнее есть контроль высшего «Я» над низшим, который успешно направляет эти силы к правильному действию и максимальной результативности – yoga karmasu kau'salam. Гита с большой ясностью описывает природу samyama в начале шестой главы: «С помощью «Я» должен ты освобождать «я», ты не должен подавлять или принижать «я» (ни потаканием, ни пресечением); ибо «Я» есть друг «я» и «я» есть враг. «Я» – друг человеку, когда низшее «я» побеждено «Я» высшим, но в отношении того, кто не владеет своим высшим «Я», низшее «я» – вроде врага и оно ведет себя как враг. Когда человек победил свое «я» и достиг безмятежности полного самообладания и полной власти над собой, тогда наивысшее «Я» в человеке укреплено и уравновешено даже в его внешне сознательном существе, samahita. Иными словами, овладение высшим «Я» низшего, духовным «Я» природного есть путь человеческого совершенствования и освобождения.

В этом и заключается важнейшее ограничительное условие детерминизма Природы, точное ограничение его смысла и сферы. Как происходит переход от подчиненности к власти, лучше всего можно видеть наблюдая работу гун на шкале Природы снизу вверх. Внизу находятся существования, в которых верховенствует принцип тамаса, существа, еще не достигшие света самоосознания и полностью влекомые течением Природы. Воля существует даже в атоме, но мы с достаточной ясностью видим, что это не свободная воля, поскольку она механична, и не атом владеет волей, а воля владеет им. Тут буддхи, элемент разума и воли в Природе, действительно и явно представляет собой то, чем считает его Санкхья – jaa, механический, даже бессознательный принцип, в котором свет сознательной Души совсем не пробился на поверхность: атом не осознает разумную волю; им владеет тамас, инертный и невежественный принцип, он сдерживает раджас, скрывает в себе саттву и полностью властвует над ними. Природа понуждает эту форму существования действовать с ошеломляющей силой, но в качестве механического инструмента, yantraruham mayaya. Затем, в растении на поверхность пробивается раджас со своей энергией жизни, со своей способностью к нервным реакциям, которые в нас распознаваемы как удовольствие и боль, но саттва еще не развернулась, не появилась для пробуждения света сознательной, разумной воли; все пока еще механично, подсознательно или полусознательно. Тамас сильнее раджаса и оба – тюремщики заточенной саттвы.

В животном, хотя тамас все еще силен и мы можем отнести животное к тамасическому творению, tamasa sarga, раджас уже набирает силу против тамаса, неся вместе с развивающейся силой жизни желания, эмоции, страсть, удовольствие, страдание, а саттва, всплывая, но все еще зависимая от низшего действия, добавляет к этому первый свет сознательного ума, механическое чувство эго, сознательную память, определенный тип мысли, в особенности, чудеса инстинкта и животной интуиции. Однако буддхи, разумная воля, еще не развила полный свет сознания, поэтому на животное нельзя возлагать ответственность за его действия. Тигра нельзя осуждать за то, что он убивает и пожирает, так же, как атом за его слепые движения, огонь за то, что он горит и сжигает, ураган – за причиненные им разрушения. Если бы тигр мог отвечать на вопросы, он, несомненно, заявил бы, как человек, что обладает свободной волей. У него был бы эгоизм вершителя действия и он бы утверждал: я убиваю, я пожираю, хотя нам ясно видно, что не тигр убивает, а Природа в тигре, и Природа в тигре пожирает, а если он воздерживается от убивания и пожирания, так это от сытости, от страха или лени – от другого принципа Природы в нем, от действия гуны под названием тамас. Как убивала Природа в животном, так же Природа в животном и воздерживается от убийства. Душа, какой бы она ни была, пассивно санкционирует действие Природы, она одинаково пассивна как в страсти и деятельности, так и в лености или бездействии. Животное, как и атом, действует согласно механизму своей Природы, и не иначе, sad'sam ce'sate svasya prakte, будто установленное на машине, yantraruho mayaya.

Да, но, по крайней мере, в человеке есть свободная душа, свободная воля, чувство ответственности, настоящий деятель отличный от Природы, отличный от механизма Майи? Так кажется, потому что у человека есть сознательная разумная воля; буддхи полон света наблюдающего Пуруши, который через него, как кажется, наблюдает, понимает, одобряет или не одобряет, санкционирует или лишает санкции, и как будто начинает быть господином своей природы. Человек отличен от тигра, огня или урагана, он не может убить и заявить, в качестве достаточного оправдания – «я действую согласно моей Природе», и не может потому, что не обладает природой тигра, огня или урагана, а следовательно, и их законом действия, svadharma. У человека есть сознательная разумная воля, буддхи, и с ней он должен советоваться. Если он не делает этого, если действует слепо, в согласии со своими импульсами и страстями, то значит, он неправильно отрабатывает закон своего существа, svadharma su-anuhita, он не действует в полную меру своей человечности, а скорее действует как животное. Верно – принцип раджаса или принцип тамаса захватывает его буддхи, заставляя его оправдывать любое действие человека или любое уклонение от действия, однако все равно требуется оправдание или, по меньшей мере, обращение к буддхи до действия или после его совершения. И кроме того, в человеке пробуждена саттва, которая действует не только как разумность или разумная воля, но и как поиск света, правильного знания и правильного действия в соответствии с этим знанием, как сочувственное восприятие существования и требований других, как попытка познать высший закон его собственной природы, создаваемой в нем саттвическим принципом, и следовать ему, и как концепция высшего покоя и счастья, приносимых добродетелью, знанием и сочувствием. Он более или менее несовершенно знает, что через саттвическую природу должен управлять раджасической и тамасической и что в ту сторону клонится совершенство его нормальной человечности.

Но является ли состояние преимущественно саттвической природы свободой и является ли эта воля в человеке свободной волей? Гита отрицает это с точки зрения высшего сознания, в котором только и есть истинная свобода. Буддхи или сознательная разумная воля все же есть инструмент Природы, и, действуя – даже в самом саттвическом смысле, это все же Природа, которая действует, и душа, которую несет колесо Майи. Во всяком случае, по меньшей мере девять десятых нашей свободы это явная фикция; волю творит и определяет не ее собственное самосущное действие в данный момент, а наше прошлое, наша наследственность, наше воспитание, наше окружение, вся та невероятно сложная вещь, которую мы называем Карма, которая представляет собой, за нами, все прошлое воздействие Природы на нас и мир, собирающееся в индивиде, определяя, что он есть, определяя, чем будет его воля в данный момент, и определяя – насколько это поддается анализу – даже его действие в этот момент. Эго постоянно ассоциирует себя со своей Кармой и говорит: «я делаю», «я желаю», и «страдаю»; однако, если оно посмотрит на себя и увидит, откуда оно взялось, то будет обязано сказать о человеке как о животном: «Природа сделала это во мне, Природа желает во мне», а если эго уточняет, говоря «моя Природа», то это только означает – «Природа, самоопреленная в этом отдельном создании». Именно сильное ощущение этого аспекта существования заставило буддистов утверждать, что все есть Карма и что в существовании отсутствует «я», что идея «я» есть лишь заблуждение эго-ума. Когда эго думает: «я избираю и желаю это достойное действие, а не то, дурное», то оно просто ассоциирует себя – примерно как муха на колесе или, скорее, как мог бы винтик или иная часть механизма, будь она сознательна – с преобладающей волной или сформировавшимся течением саттвического принципа, которым Природа избирает через буддхи один тип действия в предпочтение другому. Природа формирует себя в нас и изъявляет свою волю в нас, как сказала бы Санкхья, ради удовольствия бездеятельного наблюдателя Пуруши.

Но даже если это экстремальное заявление требует оговорки, а мы позднее увидим в каком смысле, все же свобода нашей индивидуальной воли, уж если мы желаем так называть ее, весьма относительна и это почти бесконечно малая величина: до такой степени она смешана с другими определяющими элементами. Сколь бы сильной она ни была, она не властвует. Нельзя рассчитывать на то, что она сумеет противостоять мощной волне обстоятельств или другой природы, которая либо одолевает, либо видоизменяет, либо смешивается с ней, а в лучшем случае – ловко обманывает или обходит ее. Даже самая саттвическая воля настолько поддается или смешивается и попадает в ловушку раджасических и тамасических гун, что становится лишь отчасти саттвической, из чего возникает этот достаточно сильный элемент самообмана или совершенно невольного и даже невинного притворства, попытки спрятаться от себя, который даже в лучших человеческих поступках распознает беспощадный глаз психолога. Когда мы думаем, будто действуем совершенно свободно, за нашим действием скрываются силы, избегающие самого дотошного самоанализа; когда мы думаем, будто свободны от эго, эго на месте, скрытое в уме святого, как и в уме грешника. Когда наши глаза действительно открываются на наши действия и на их побуждения, мы вынуждены сказать вместе с Гитой: «gua gueu vartante» – «то был образ действий Природы, что воздействовал на наш».

По этой причине даже высокое преобладание саттвического принципа не создает свободу. Ибо, как и подчеркивает Гита, саттва сковывает так же сильно, как другие гуны, и сковывает таким же способом – через желание, через эго; пусть более благородное желание, более чистое эго, но пока эта пара в любой форме держит существо, свободы нет. Человек добродетели, знания обладает эго добродетельного человека, эго человека знания, и он стремится удовлетворить саттвическое эго – он ради себя стремится к добродетели и знанию. Только перестав удовлетворять эго, думать и желать от имени эго – ограниченного «я» в нас, только тогда появляется настоящая свобода. Иными словами, свобода, высочайшая власть над собой начинается, когда над природным эго мы видим и удерживаем верховное «Я», чьей мешающей завесой и затмевающей тенью является эго. А это может быть, когда мы видим единое «Я» в нас восседающим превыше Природы, соединяем с ним наше индивидуальное «я» в бытии, в сознании и в индивидуальной природе действия, исключительно как орудие верховной Воли, единственной Воли, которая действительно свободна. Для этого мы должны подняться высоко над тремя гунами, став triguatita, ибо это «Я» уже вне пределов даже саттвического принципа. Нам надо пробираться к нему через саттву, но мы достигаем его только выходя из пределов саттвы; мы тянемся к нему из эго, но достигаем только отбросив эго. Нас влечет туда самое высокое, самое пылкое, самое колоссальное и экстатическое из желаний, но мы можем уверенно жить в нем, только когда нас оставили все желания. На определенной стадии мы должны освободиться даже от желания освободиться.

Вот до какой степени простирается детерминизм Природы, и он сводится к тому, что эго, исходя из которого мы действуем, само по себе является инструментом действия Пракрити и, следовательно, не может быть свободным от управления со стороны Пракрити; воля эго – это воля, определяемая Пракрити, это часть нашей природы, поскольку она образована в нас совокупностью ее прежней деятельности и самоизменения; сформированная таким образом природа в нас и сформированная таким образом воля в ней определяют также и наше нынешнее действие. Некоторые говорят, что первое инициирующее действие мы вольны выбирать сами, хотя это может определять многое из того, что за ним следует, и в этой способности к инициации и в результате ее воздействия на наше будущее и заключается наша ответственность. Но где то первое действие в Природе, за которым не стоит определяющее его прошлое, где то нынешнее состояние нашей природы, которое в целом и в частности не является результатом действия нашей прошлой природы? У нас создается впечатление, что мы совершаем свободный исходный поступок, потому что мы в любой момент живем, продвигаясь от нашего настоящего к будущему, а не постоянно возвращаемся из нашего настоящего в прошлое, так что именно настоящее с его последствиями очень живо для нашего ума, тогда как мы гораздо менее ясно понимаем наше настоящее как прямое следствие нашего прошлого; последнее мы склонны рассматривать так, словно оно мертво или с ним покончено. Мы говорим и действуем так, словно в девственно чистый момент совершенно свободны делать с собой все, что хотим, пользуясь абсолютной внутренней независимостью выбора. Но такой абсолютной свободы не существует, наш выбор лишен такой независимости.