Чтение онлайн

Главный упор здесь сделан на успокоение эмоционального ума, ума желания и чувств, которые принимают внешние прикосновения и откликаются на них при помощи наших обычных эмоциональных реакций; но в безмолвии самосущего бытия следует успокоить даже ментальное мышление. Во-первых, надо полностью отказаться от всех без исключения желаний, рожденных волей желания, а чувства должны сдерживаться умом так, чтобы они по своему неугомонному обыкновению не разбежались во все стороны; но затем уже сам ум должен быть охвачен буддхи и отвлечен внутрь. Человек должен постепенно прекратить ментальную деятельность при помощи буддхи, удерживаемого в сосредоточенности, а сосредоточив свой ум в высшем «Я», человек вообще ни о чем не должен думать. Когда бы ни выступал вперед неугомонный, беспокойный ум, им нужно управлять и подчинять высшему «Я». Когда ум совершенно успокоен, на йогина нисходит наивысшее, безупречное, бесстрастное блаженство души, ставшей Брахманом. «Не запятнанный таким образом страстью и постоянно погружающийся в Йогу, йогин легко и счастливо наслаждается касанием Брахмана, который представляет собой всеобъемлющее Блаженство».

И все-таки, пока человек жив, итогом является не нирвана, которая делает невозможным любое действие в мире, любую связь с существами в мире. На первый взгляд, казалось бы, что так должно быть. Когда перестали существовать все желания и страсти, когда уму больше не позволено предаваться размышлениям, когда практика безмолвной и одинокой Йоги стала нормой, какое же после этого возможно дальнейшее действие или связь с миром внешних прикосновений и изменчивых ликов? Несомненно, йогин в течение какого-то времени продолжает оставаться в телесной оболочке, но пещера, лес, вершина горы кажутся теперь наиболее подходящим, единственно возможным местом для его продолжающейся жизни и постоянного транса Самадхи, его единственной радости и единственного занятия. Но, во-первых, когда следуют этой уединенной Йоге, Гита не рекомендует отречения от любого другого действия. По ее словам, Йога существует не для человека, который отказывается от сна, пищи, игры и действия, равно как она не годится для тех, кто чересчур балует себя этими радостями жизни и тела; но сон и пробуждение, пища, игра, напряженные усилия в трудах – все это должно быть yukta. Это обычно интерпретируется в том смысле, что во всем должна быть умеренность, все должно быть упорядочено, во всем нужно поступать разумно, и, действительно, значение может быть и таким. Но в любом случае, когда Йога достигается, все это должно быть yukta в другом смысле, обычном смысле этого слова на протяжении всей Гиты. Тогда в любом состоянии, во время бодрствования и во сне, при приеме пищи, в игре и действии, йогин пребывает в Йоге с Божественным и все будет делать, сознавая, что Божественный есть «Я», «Все», что поддерживает и содержит в себе его собственную жизнь и действие. Желание, эго, личная воля, мышление ума – мотивы действия только в низшей природе; когда эго утрачивается и йогин становится Брахманом, живет в трансцендентном, универсальном сознании и даже является этим сознанием, из этого сознания самопроизвольно исходит действие, сияющее знание, превосходящее ментальное мышление, сила иная, чем личная воля, и более могущественная, чтобы исполнить для него его труды и принести их плоды; личное действие прекратилось, все поглощено Брахманом и принято Божественным, mayi sannyasya karmai.

Ибо, описание Гитой природы этого самоосознания и результата Йоги, [31] который дается благодаря нирване, погружения в брахманическое сознание разделяющего эгоистического ума с его мотивами мышления, ощущения и действия, включает в себя космический смысл, хотя и возвышенный до нового уровня видения. «Человек, пребывающий в Йоге, видит себя во всех существах и все существа в себе, он видит все одинаковым». Все, что он видит, есть для него «Я», все является его «Я», все является Божественным. Но, если он обитает полностью в изменчивости Кшары, нет ли опасности, что он утратит все результаты этой трудной Йоги, потеряет «Я» и вернется к уму, нет ли угрозы того, что Божественный потеряет его и мир заполучит его в свое владение, что он потеряет Божественного и вновь обретет эго и низшую природу? Нет, говорит Гита: «Тот, кто видит Меня везде и все – во Мне, не утратит Меня, а Я не утрачу его». Ибо этот покой Нирваны, хоть он и достигнут через Акшару, основывается на бытии Пурушоттамы, matsamstham, а оно, как и Божественный, Брахман, простирается в мире существ и, несмотря на свою трансцендентность по отношению к этому миру, не является пленником этой трансцендентности. Человек должен видеть, что все вещи – это Он, и жить и действовать, полностью основываясь на этом видении; таков совершенный плод Йоги.

Но зачем действовать? Не безопаснее ли сидеть в одиночестве, глядя на мир, если хотите, видя его в Брахмане, в Божественном, но не принимая в нем участия, не двигаясь в нем, не живя в нем, не действуя в нем, преимущественно пребывая во внутреннем Самадхи? Не должно ли это быть законом, нормой, Дхармой этого наивысшего духовного состояния? Нет; для освобожденного йогина нет другого закона, нормы, Дхармы, чем просто жить в Божественном, любить Божественного и быть единым со всеми существами; его свобода – это свобода абсолютная, а не зависящая от обстоятельств, самосущая, а не зависящая от какой бы то ни было нормы поведения, закона жизни или ограничения любого рода. Ему больше не нужен процесс Йоги, потому что теперь он пребывает в Йоге постоянно. «Йогин, который нашел точку опоры в единстве и любит Меня во всех существах, как бы он ни жил и ни действовал, живет и действует во Мне». Любовь к миру одухотворенная, превратившаяся из чувственного опыта в опыт души, основывается на любви к Богу, и в этой любви нет ни опасности, ни изъяна. Страх и отвращение к миру могут быть необходимыми для отказа от низшей природы, ибо на самом деле именно страх и отвращение нашего собственного эго отражаются в мире. Но видеть Бога в мире значит ничего не бояться, значит воспринимать все в бытии Бога; видеть во всем Божественного значит ни к чему не испытывать ни ненависти, ни отвращения, но любить Бога в мире и мир в Боге.

Но, по крайней мере, мы будем остерегаться и страшиться того, что идет от низшей природы, того, что с таким трудом преодолел йогин? И это не так; все воспринимается в уравновешенности видения себя. «Того, о Арджуна, кто с уравновешенностью видит все в образе «Я», будь то горе или счастье, Я считаю Величайшим Йогином». И под этим совершенно не подразумевается, что он сам утратит это не знающее печали духовное блаженство и снова ощутит несчастья мира; даже в горе других, но видя в других игру двойственности, от которой сам он отказался и которую преодолел, он будет видеть все как самого себя, свое «Я» во всем, Бога во всем, и, не будучи выведенным из равновесия или сбитым с толку обликами этих вещей, будучи движимым ими к тому, чтобы помочь и исцелить, будет заниматься работой на благо всех существ, вести людей к духовному блаженству, трудиться ради продвижения мира к Богу, он будет жить божественной жизнью, пока не истекут отмеренные ему на земле дни. В результате тот, кто действительно любит Бога, может воспринимать все в Нем, спокойно смотреть на низшую природу и труды Майи трех гун, действовать в них и на них без смятения, упадка или тревоги с высоты духовного единства, свободный в широте видения Бога, благой, великий, просвещенный в силе природы Бога, может считаться высшим Йогином. Он действительно одолел творение, jita sarga.

Гита, как всегда, вводит сюда бхакти как кульминацию Йоги, sarvabhutasthitam yo mam bhajati ekatvam asthita; почти так можно сказать, резюмируя окончательный результат учения Гиты, – кто любит Бога во всем, чья душа основывается на божественном единстве, как бы он ни жил и ни действовал, живет и действует в Боге. И чтобы подчеркнуть это еще сильнее, после вмешательства Арджуны и ответа на его сомнения относительно того, как столь трудная Йога вообще возможна для неугомонного человеческого ума, божественный Учитель возвращается к этой идее и делает ее своим кульминационным высказыванием. «Йогин стоит выше тех, кто практикует аскезу, выше людей знания, выше людей трудов; стань же йогином, о Арджуна», – йогином, тем, кто ищет даже не духовного знания или силы, или чего-то еще ради их самих, но единения только с Богом, и достигает его трудами, знанием, аскезой или любым другим средством; ибо в этом единении содержится все остальное и в нем оно возвышается над самим собой, обретая божественное значение. Но даже среди йогинов самым великим является Бхакта. «Из всех йогинов того, кто всей своей внутренней сутью предан Мне, любит меня и верит в Меня, 'sraddhavan bhajate, Я считаю в наибольшей степени объединенным со Мной в Йоге». Таково заключительное слово этих первых шести глав, и оно содержит в себе семя того остального, о чем мы еще не говорили и о чем полностью не говорится нигде; ибо это существует всегда и остается чем-то вроде тайны, секрета, rahasyam, наивысшей духовной тайной и божественным секретом.

Первые шесть глав Гиты образуют нечто вроде основания этого учения; все остальные, последующие двенадцать глав, представляют собой детальную разработку незавершенных узоров этого основания, которые здесь видятся лишь как намеки, скрытые за крупномасштабным осуществлением основных мотивов, хотя сами по себе имеют первостепенное значение и, следовательно, приберегаются для более широкой трактовки в двух других плоскостях работы. Если бы Гита не была великим Писанием, которое должно быть доведено до конца, если бы она в действительности представляла собой речь живого Учителя перед своим учеником, которая могла быть продолжена в нужный момент, когда ученик готов к восприятию дальнейшей истины, можно было бы представить себе, что Учитель остановится здесь, в конце шестой главы, и скажет: «Сначала добейся этого, тебе надо многое сделать, чтобы осознать это, и у тебя есть для этого самые большие основания, которые только возможны; когда возникнут трудности, они разрешатся сами по себе, или я решу их для тебя. Но сейчас переживи то, что я сказал тебе; работай в этом духе». Воистину, здесь есть многое, что можно понять должным образом только тогда, когда то, что должно наступить потом, проливает на них свой свет. Чтобы рассеять непосредственные трудности и избегнуть возможных недоразумений, я был вынужден во многом забегать вперед, неоднократно вводить, например, идею Пурушоттамы, ибо без нее было бы невозможно прояснить определенные темные места относительно «Я», действия и Властелина действия, которые Гита допускает умышленно, так чтобы это не могло поколебать твердости первых шагов из-за преждевременного прихода к вещам, пока не умещающихся в уме человека – ученика.

Если бы Учитель собирался прервать свою речь на этом месте, сам Арджуна мог бы возразить: «Ты много сказал об уничтожении желания и привязанности, об уравновешенности, о покорении чувств и успокоении ума, о бесстрастном и безличном действии, принесении в жертву трудов, о предпочтительности внутреннего отречения перед внешним, и эти вещи я понимаю умом, хотя на практике они могут показаться мне трудными. Но ты сказал также о возвышении над гунами в то время, как человек еще продолжает действовать, но не рассказал, как работают гуны, а если я не узнаю этого, мне будет трудно обнаружить их и подняться над ними. Кроме того, ты сказал, что величайшим элементом Йоги является бхакти, ты много рассказал о трудах и знании, но очень мало или даже ничего – о бхакти. И к кому следует обращать эту величайшую бхакти? Конечно, не к спокойному безличному «Я», но к тебе, Господи. Тогда скажи мне, раз бхакти даже выше этого самопознания, кто есть Ты, стоящий выше неизменного «Я», которое само по себе выше изменчивой Природы и мира действия, равно как знание стоит выше трудов. Какая связь существует между этими тремя вещами? Между трудами, знанием и божественной любовью? Между душой в изменчивой Природе, неизменным «Я» и тем, что одновременно является неизменным «Я» всего и Владыкой знания, любви и трудов, верховным Божеством, которое сопровождает меня в этой великой битве и резне, моим возницей в колеснице этого жестокого и ужасного действия?» Для того, чтобы ответить на эти вопросы, и написана остальная часть Гиты, и действительно надо безотлагательно на них ответить, чтобы получить интеллектуальное решение. Но в подлинной садхане человек должен продвигаться от стадии к стадии, позволяя многим вещам, вещам действительно величайшим, впоследствии возникать и полностью разрешаться благодаря свету того продвижения, которое мы совершили в духовном опыте. Гита до определенной степени придерживается этой кривой опыта и сначала закладывает нечто вроде обширного подготовительного основания трудов и знания, который содержит элемент, ведущий к бхакти и к высшему знанию, но еще не полностью достигающий его. Первые шесть глав и дарят нам это основание.

Теперь мы можем сделать передышку, чтобы обсудить, до какой степени они решили первичную проблему, с которой начала Гита. Может быть, полезно еще раз заметить, что сама проблема необязательно должна была подготовить вопрос о природе существования и переходе от обычной жизни к жизни духовной. Ее можно было бы рассматривать на прагматической или этической основе либо с интеллектуальной или идеалистической точки зрения, либо принимая во внимание все это вместе взятое; фактически это и был бы наш современный метод разрешения проблемы. Прежде всего, проблема сама по себе ставит конкретный вопрос: должен ли Арджуна руководствоваться этическим чувством личной вины в бойне или в равной степени этическим взглядом на свой общественный и социальный долг, защиту правого дела, на то противостояние, которого требует совесть от всех благородных натур по отношению к вооружившимся силам несправедливости и притеснения? Этот вопрос возник и в наше время, его можно решить, как мы его сейчас так или иначе решаем с позиции нашей обычной жизни и нашего обычного человеческого ума. На него можно ответить как на вопрос выбора между личной совестью и нашим долгом перед обществом и Государством, идеалом и практической моралью, «силой Души» и признанием того мучительного факта, что жизнь еще не протекает, по крайней мере полностью, в душе и что иногда неизбежно приходится браться за оружие в физической борьбе за правое дело. Все эти решения, однако, являются интеллектуальными, импульсивными, эмоциональными; они зависят от индивидуальной точки зрения и в лучшем случае представляют собой наш собственный надлежащий способ встречать проблему, встающую на нашем пути, надлежащий, потому что он соответствует нашей природе и стадии нашей этической и интеллектуальной эволюции, самый лучший, доступный нашему видению и исполнению благодаря свету, которым мы владеем; этот способ не ведет к окончательному решению. И так получается потому, что он проистекает из обычного ума, который всегда представляет собой сплетение различных тенденций нашего существа и может прийти лишь к выбору или примирению между ними, между нашим рассудком, нашим этическим существом, нашими динамическими потребностями, нашими жизненными инстинктами, нашим эмоциональным существом и теми более редкими движениями, которые мы, наверное, можем назвать инстинктами души или психическими предпочтениями. Гита признает, что с этой точки зрения не может быть абсолютного решения, только непосредственное, практическое, и после того, как Арджуне из наивысших идеалов его века предлагается лишь такое практическое решение, которое он не расположен принимать, да и, очевидно, не предполагается, что он его примет, Гита переходит к совершенно иной точке зрения и к совершенно другому ответу.

Решение Гиты состоит в том, чтобы подняться над нашим природным существом и обычным умом, над нашими интеллектуальными и этическими трудностями в другое сознание с другим законом бытия и, следовательно, с другой точкой зрения на наше действие; туда, где личные эмоции и личное желание больше не управляют им; где отступают двойственности; где мы не являемся больше исполнителями действия и, следовательно, выходим за пределы чувства личной добродетели и личного греха; где универсальный, безличный, божественный дух через нас добивается своей цели в мире; где нас самих новое божественное рождение превращает в бытие того Бытия, сознание того Сознания, силу той Силы, блаженство того Блаженства и где мы, живя уже не в своей низшей природе, не обладаем ни собственными трудами, которые надлежит исполнить, ни личной целью, но если мы вообще исполняем труды – и это единственная оставшаяся подлинная проблема, – то исполняем только божественные труды, пассивным инструментом, но уже не причиной которых является наша внешняя природа, больше не дающая мотива; ибо движущая сила находится над нами, в воле Владыки наших трудов. И это представляется нам истинным решением, потому что оно возвращается к подлинной истине нашего бытия, а жить в соответствии с подлинной истиной нашего бытия – очевидно, наивысшее и единственное полностью верное решение проблем нашего существования. Наша ментальная и витальная индивидуальность – это истина нашего природного существования, но истина неведения, и все, что связано с ней, также является истиной того же порядка, практически имеющей силу для трудов неведения, но теряющей ее, когда мы возвращаемся к подлинной истине нашего бытия. Но каким образом мы действительно можем быть уверены в том, что это истина? А мы и не можем быть уверены в этом до тех пор, пока нас удовлетворяет наш обычный ментальный опыт, ибо наш обычный ментальный опыт – это опыт низшей природы, полностью преисполненной неведения. Мы можем познать эту высшую истину только переживая ее, то есть посредством выхода за пределы ментального опыта в духовный благодаря Йоге. Ибо переживание духовного опыта до тех пор, пока мы не перестанем быть умом и не станем духом, пока, освободившись от несовершенств нашей нынешней природы, мы не приобретем способность жить полностью в нашем истинном и божественном бытии, и есть то, что, в конечном счете, мы подразумеваем под Йогой.

Это перемещение центра нашего бытия вверх и последующая трансформация всего нашего существования и сознания с вытекающим из нее изменением всего духа и мотива нашего действия, действия, часто остающегося совершенно одинаковым во всех своих внешних обличьях, составляет суть Карма-йоги Гиты. Измени свое бытие, возродись в духе и посредством этого нового рождения продолжай деятельность, которую указал тебе Дух, находящийся внутри тебя, – вот что можно назвать сердцем ее откровения. Или, говоря иначе и придавая словам более глубокое и духовное значение, – сделай работу, которую тебе надлежит выполнить здесь, средством своего нового внутреннего духовного рождения, божественного рождения, а став божественным, продолжай совершать божественные труды как инструмент Божественного, нужный для руководства людьми. Следовательно, здесь есть две вещи, которые должны быть ясно сказаны и ясно поняты: путь к изменению, к этому перемещению вверх, этому новому божественному рождению, и природа работы или, скорее, дух, в котором надлежит эту работу исполнить, поскольку ее внешняя форма совершенно не нуждается в изменении, хотя в действительности ее рамки и цель становятся совершенно иными. Но две эти вещи – практически одно и то же, ибо пояснение одной разъясняет и другую. Дух нашего действия возникает из природы нашего существа и его внутреннего основания, но на саму эту природу также влияет направление и духовный результат нашего действия, великое изменение духа наших трудов изменяет природу нашего существа и его основание; она перемещает центр сознательной силы, исходя из которой мы действуем. Если бы жизнь и действие были совершенно иллюзорными, если бы у Духа не было ничего общего с трудами жизни, это было бы не так; но душа в нас развивается благодаря жизни и трудам, и действительно не столько само действие, сколько путь внутренней силы деяний нашей души определяет его отношения с Духом. Это действительно подтверждение того, что Карма-йога является практическим средством высшего самосознания.