Чтение онлайн

— Ну, вот вам и квартира, — сказал старик, ставя фонарь на улей, служивший столом. — Жить тут вполне можно, только не долго, а то ослепнешь. Да вам, думаю, долго не придется. Тут мы и о деле поговорим.

— Зачем пришел — знаете? — спросил Сушко.

— А то как же! Насчет вас получил директиву строгую: только из рук в руки при полной безопасности. Значит, так: вчера за вами должен был прийти один человек. Был он с недельку назад. Да вот нету что-то. Конечно, случиться может всякое, потому как время нынче такое. Но чтобы в лапы где попался — не думаю. Не таковский он мужик. Думаю, приказа еще нет. Он ведь там как-то с нашими связывается. К нему-то и хлопцы с той стороны приходят. Вот с ним вы уж и пойдете дальше. Конечно, провел бы и сам, да запрещено. Можно хуже наделать. Ну, да вы не беспокойтесь. Не придет — обратно двинетесь. Отдыхайте пока.

— Немцы часто к вам заглядывают?

— Редко. За салом, случается, забегают, а так пока бог миловал. На отшибе мы тут, в глухом кутку.

Они еще немного поговорили, потом старик поднялся.

— Пойду я. Спите спокойно. На всякий случай под топчаном лимонки. Чайку можете согреть на этом фашистском топливе, — и старик указал на портативную плитку с сухим горючим. — Ведь чего придумал, проклятый, в кармане даже носить можно. А правда, — спросил он вдруг, — будто и бензин гитлерюки из воды получают? Бросят в ведро две таблетки — и заливают в машину?

Сушко улыбнулся.

— Врут, дедушка. Такого быть не может.

Старик подумал, согласился:

— И я думаю, что брешут. Ну, бывайте.

Он, кряхтя, исчез в лазе, закрыл его ульями. Было слышно, как скрипнула наружная дверь.

Сушко снял сапоги, загасил фонарь, прилег на топчан. Тотчас перед глазами возникли знакомые лица: что-то кричали, о чем-то просили, но он никак не мог разобрать их слов. Их оттеснил Гончаренко, командир партизанского отряда, крепкий, бритоголовый человек в защитном кителе, и торопливо проговорил: «Шифровку доставишь — попросишь в Москву отправить. Жена твоя в Елабуге, недавно только узнал. Съезди туда, может, и о моих что узнаешь…»

И тут ему вспомнилась армейская конюшня в Бобруйске, где он служил действительную, денник — и вверху на фанерной дощечке кличка лошади: «Елабуга».

«Так вот что такое Елабуга! Это, оказывается, город! А я-то думал…» — рассуждал, засыпая, Алексей.

Вначале самолет, как ему и полагалось, гудел ровно и спокойно. Сушко утопал в глубоком кресле с высокой прямой спинкой, точно в таком, какое когда-то стояло в кабинете директора школы, и ощущал пальцами жесткий резной подлокотник. Справа сидел какой-то военный в голубой фуражке и пенсне. Сушко был уверен, что это пенсне он уже где-то видел, но ни вспомнить подробности, ни рассмотреть его получше он никак не мог. Виднелось оно смутно, будто сквозь слезы. Так бывало в детстве. Отец накажет, поставит в угол, а он, наревевшись вдоволь, прикроет глаза и сквозь слезу, висящую на реснице, наблюдает за ним. Капля полнится, фигура отца теряет очертания, расплывается, обрамляясь радужной каемкой, на миг исчезает и снова появляется, когда слеза сорвется с ресницы.

Но тут не слеза — он просто не может разлепить тяжелые веки и рассмотреть соседа. Отчетливо видит только его черные страшные зрачки, блестевшие за стеклами пенсне. И от этого холодного взгляда становится как-то неприятно и страшно.

Сушко вытянул ноги и чуть повернулся, чтобы соседу был виден новенький орден. Человек заметил это движение, наклонился и вмиг сорвал награду. Сушко бросился к нему, что-то крикнул гневное, но голоса своего не услышал, а только натолкнулся на холодный, презрительный взгляд.

Самолет, наверное, оттого, что Алексей вскочил, качнуло, кресло наклонилось и поплыло куда-то в сторону. Сушко вдруг начал стремительно падать в пропасть, вращаясь вокруг оси. «Боишься!» — вдруг захохотал человек в пенсне и тоже уплыл куда-то в сторону. «Штопор…» — подумал Сушко и вспомнил, как когда-то читал: «Чтобы выйти из штопора, надо резко раскинуть руки и ноги в стороны…» Он сделал резкое движение руками, больно обо что-то ударился и — проснулся. В тот же миг он вспомнил старика, омшаник, но долго не мог понять, почему до сих пор слышен гул самолета. А через секунду все стало понятно: это били орудия.

Земля глухо гудела и содрогалась. Где-то в темноте его убежища тоненькой струйкой сыпался песок и шелестел, стекая на бумагу. Сушко зажег фонарь.

Судя по всему, там началось наступление. Но кто? За те четыре дня, пока добирался до этого хутора, он не заметил никаких признаков подготовки к наступлению у немцев. О наступлении наших войск Гончаренко тоже ничего не сказал. Сушко вспомнил подробности последнего разговора с ним, предполагая, что мог что-нибудь забыть, но память прочно удерживала все подробности последней беседы с командиром.

Когда Алексею принесли его собственный пиджак с зашитой шифровкой, Гончаренко сказал: «Шифровка на шелке в лацкане, прикреплена к бортовому волосу. Береги, впрочем, от воды: расплывутся чернила — ни черта не разберешь. А теперь слушай. Ты несешь важнейшие сведения о готовящемся крупном наступлении, немцев в районе Белгорода. Им там легче проверить. По радио передавать не рискнул, но предупредил, чтобы встречали. Пойдешь в „Большевик“, к пасечнику, там наша самая надежная явка. Старик в курсе дела, он передаст тебя из рук в руки Автоному, а тот разведчикам. Автоном не придет — сам не ходи. Не рискуй. Пасечник тебя в лицо не знает. Поэтому запомни пароль: „От Петра Мартыновича я. Картошки бы выменять. Не найдется?“ Когда он тебя признает, отдай эти две коробки спичек. Но из них не расходуй ни одной, а то старик дотошный: может не поверить. Разведчики приведут тебя в штаб 47-й армии к Прошину. Пароль для него поэтому не нужен. Он знает вот эту фамилию», — и Гончаренко протянул немецкий паспорт на имя Бакина.

«А если попаду к кому-нибудь другому?» — спросил Алексей. «Ни к кому другому ты не попадешь: ведь разведчиков посылает Прошин». — «Ну а вдруг?» — «Да что ты заладил: вдруг да вдруг. Командарму отдашь, начальнику штаба, в крайнем случае, но ни в коем случае никому другому. Ни в коем случае!» — еще раз повторил Гончаренко. Они еще долго обсуждали возможные осложнения, и Гончаренко в заключение сказал: «Мы тут сотню вариантов прикинули. Но война есть война. Тут сам господь бог и тот не всегда угадал бы. Я потому тебя и посылаю, что надеюсь, как на самого себя. С виду ты — мужик мужиком, язык и местность знаешь отлично, думаешь, правда, не торопясь, по-хохлацки. Ну да это иногда даже неплохо. Словом, будь хитер, как лиса, и мудр, как змий…»

Вот о чем вспоминал теперь Сушко, прислушиваясь к канонаде наверху. Он смотрел на закопченное стекло фонаря, где бился желтый язычок огня, курил папиросу за папиросой и ждал…

Самые невероятные предположения возникали в голове Сушко. Но он не знал, что спустя несколько часов после его ухода Гончаренко получил радиограмму, в которой выход Сушко отменялся, а командиру предписывалось принять все меры для поддержания предстоящего наступления. Алексей не знал и того, что Гончаренко, представив возможные осложнения, послал за ним вдогонку человека. Не мог знать Алексей и того, что выход армейских разведчиков по тем же соображениям тоже отменен.

Теперь Алексей должен был решать все сам, действовать на свой страх и риск.

Давно затих гул, а старик все не шел. Но вот, наконец, послышался скрип входной двери и его приглушенный, но радостный голос:

— Вылезай, товарищ Сушко! Наши пришли!

Алексей спрятал пистолет, захватил фонарь и просунулся в лаз. На фоне открытой двери четко вырисовывалась фигура старика.

— Повезло вам, товарищ Сушко! Спешили к своим, а они сами припожаловали. Удрали фрицы!

В хате за столом сидели два солдата, очевидно забредшие разведчики, и завтракали. От них Сушко узнал то, что и так было теперь ясно: началось наступление. Алексей спросил номер их армии или дивизии, но они промолчали. Теперь не оставалось ничего другого, как разыскать штаб армии самостоятельно. Мелькнула мысль о возвращении в отряд, но, поразмыслив, он отбросил ее, так как для этого опять нужно было переходить фронт. Да и будет ли теперь отряд сидеть на месте?