Чтение онлайн

Когда Пихт пересек лес и вышел на опушку, уже вечерело. Заката не было, просто кругом стало темнить. Вдали он увидел человека и пошел к нему.

–  Добрый вечер, господин офицер, — первым приветствовал его пожилой мужчина в егерской куртке, потертых кожаных штанах и гольфах.

–  Здравствуйте, — ответил Пихт.

–  Гуляете? — подозрительно спросил мужчина.

–  Как видите… Я люблю лес.

–  О, все люди должны любить лес, — менторски произнес мужчина.

–  Вы здесь живете?

–  Да. На ферме у Лехфельда.

–  Вы крестьянин?

–  Что вы? — обиделся мужчина. — Я дорффюрер. [21]

–  Прошу прошения, — пробормотал Пихт и заспешил уйти прочь от этого благообразного «фюрера».

С тех пор как Пауль вернулся с фронта, Эрика проницательным женским чутьем уловила, что он в чем-то изменился, почужел. Она тянулась к нему всей душой, но иногда встречала холодное, даже враждебное к себе отношение. Она мучилась, страдала и наконец решила поговорить с ним серьезно. Пауль, думая о чем-то своем, снял шинель и фуражку, машинально поцеловал ей руку.

–  Я вижу, ты снова не в духе, Пауль? — холодновато спросила Эрика. — Или я стала безразлична тебе?

Пауль удивился ее тону и взглянул ей в глаза — они быстро наполнялись слезами. «Белокурые красивые волосы, большие красивые синие глаза большие, будто приклеенные ресницы, капризные губы — и все чужое», — подумал он, и вдруг ему стало жалко девушку: ведь она в сущности, добрая, милая, верная.

–  Я не знаю что со мной происходит, — искренне сознался Пихт. — Устал.

–  Может быть, папа даст тебе более легкую работу?

–  Нет, Эрика, меня мучает совсем другая усталость. Мы начинаем уставать от войны. Эрика прижалась к нему щекой.

–  Я вижу, Пауль, понимаю…

–  Нас бросают в пекло, убивают, калечат, нам лгут, с нами не считаются.

–  Бедный мой Пауль! Я так люблю тебя, я думаю только о тебе, — проговорила Эрика. — Фрау Шольц-Клинк, эта первая женщина рейха, писала мне, что сейчас надо встать рядом с мужчиной — настоящим арийцем и рожать больше детей, будущих солдат фатерланда. А я не хочу, чтобы моими детьми распоряжались чужие люди, чтобы их мучили и убивали на войне.

Пихт удивленно взглянул на Эрику:

–  Будь осторожна, детка. Тебя могут схватить черти.

–  Я хочу уехать из Германии куда угодно. Только подальше от войны. В Швейцарию, Бразилию, Африку, — мне все равно. Только спасти тебя. Только спасти наше счастье.

–  Глупенькая… — Пихт ласково потрепал девушку по щеке. — С самого дня рождения каждый мечтает о таком островке, но никто не находит его. Мы все, как белки, влезаем в одно колесо и вертимся там до самой смерти. А смерть уже в пути к нам.

–  Неужели русские победят?

–  Россия оказалась более сильной, чем представлял себе фюрер.

–  Боже, эти азиаты уничтожат страну, как Аттила. — Эрика взяла в ладони лицо Пихта: — Мне страшно за тебя, Пауль. Я буду молиться богу.

–  Какому богу? — усмехнулся Пихт. — В нынешней Германии нет даже приличного бога. Христианство мы назвали религией иудеев и у языческих предков стащили Вотана — бога ветра, бури и войны, объявив это буйволоподобное чудовище своим богом…

–  У меня есть свой бог. Здесь. — Эрика прижала руки к груди. — Это ты! Ты мой бог!

Пихт грустно усмехнулся и покачал головой.

–  Мы родились в невезучее время, и всех нас забрала себе война, — сказал Пихт, медленно поднимаясь с дивана.

Было уже без четверти девять вечера. За все годы, проведенные в Германии, у него, как и у любого немца, выработалось уважение к порядку. На фронте, на заводах, на аэродроме, в самых неожиданных условиях немцы строго соблюдали раз и навсегда заведенный порядок. Они вовремя завтракали, обедали и ужинали, ложились спать, вставали на работу.

Ровно без четверти девять в пивную «Фелина» приходил механик Карл Гехорсман и заказывал вечернюю кружку. Пихт хотел встретиться с ним.

–  Я пойду с тобой, — решительно проговорила Эрика.

Поколебавшись, Пихт согласился.

Они увидели Гехорсмана зверски пьяным. Старый механик сидел за угловым столиком и тупо глядел на полупустую бутылку дешевого венгерского рома. По щекам его текли слезы. Он не смахивал их, они скапливались в щетине на подбородке и капали на измятый френч.

Пихт и Эрика молча сели рядом.

Подбежал кельнер.

–  Бутылку «Гюблю», — заказал Пихт. Гехорсман поднял глаза и долго, не узнавая, смотрел на Пихта:

–  Пауль?

–  Что случилось, Карл?

Гехорсман из внутреннего кармана извлек белый стандартный конверт с изображением орла, широко распластавшего крылья.

–  Он пал за честь Германии и ее фюрера… Последний!

Кулак Гехорсмана рухнул на стол, отчего бутылки и рюмки прыгнули и зазвенели. Карл полез в карман куртки, достал пачку фотографий и рассыпал по столу.

–  Один под Смоленском, двое у Пскова, четвертый в Одессе… Уезжая, они говорили мне: «Старик, мы победим! Победим даже тогда, когда окончится эта кампания и начнется другая. До тех пор пока на земле будет жить хоть один немец, который умеет стрелять, он будет воевать». Теперь он… последний… Не в бою. Просто русские выбили их из окопов в открытую степь, и он замерз.

Пихт покосился на Эрику. В ее глазах блестели слезинки. Ей было жаль старика Гехорсмана.

–  Я вижу их трупы. Они валяются в сугробах в самых безобразных позах!

–  Тише, тише, — попытался остановить его Пихт, но Гехорсман оттолкнул локтем его руку.

–  К черту! Я не могу сейчас говорить тихо. Мои глупые мальчишки кричали: «Мы, молодые, в обиде на вас, стариков. Вы проиграли одну войну и бросили Германию на растерзание. Мы, идущее за фюрером молодое, энергичное поколение, плюем на вашу робость! Мы поставим мир на колени!» — Гехорсман круто обернулся к Эрике и, казалось, теперь обращался только к ней: — Они маршировали с лопатами на плечах, когда попали на трудовой фронт. «К чертям белоручек! Труд оздоровит нацию!» Каково? «Нация солдат» приучала своих сограждан к труду. К какому? Двое моих парней строили. Но что? Автострады. По ним пошли танки и машины. Двое других строили заводы. На них делали самолеты, которые сыпали бомбы на чужие города. Один варил сталь для «Фердинандов»… Они строили, чтобы распространять смерть по земле.