Чтение онлайн

Можно предположить, что мнение Е. Н. Водовозовой не было единственным. Однако ее взгляд – это взгляд «студентки поневоле», взгляд девушки, не решавшейся пойти против общественного настроения. Сохранились, однако, свидетельства гораздо более серьезного отношения женщин к распространению и преподаванию естествознания в указанный период времени. В 1860 году журнал «Русский педагогический вестник» в двух номерах подряд опубликовал две обширные и очень серьезные статьи Анастасии Ивановны Дювуар (?–1884) 426 , озаглавленные: «Несколько слов о значении естественных наук и преподавании оных» 427 . А. И. Дювуар, в отличие от Е. Н. Водовозовой, считала распространение естествознания в России совершенно недостаточным. Хотя она также обратила внимание на вновь возникший в обществе интерес к данному предмету, что, собственно, и вызвало написание статей. Дювуар отмечала: «Только еще недавно русское образование приняло новое направление, для него пробудились новые цели, ожили новые вопросы, одним словом, для умственной деятельности России настал новый фазис. Во всех уголках нашей Руси зазвучал живой говор о новом направлении и вот под звуки этого говора сложились новые ученые общества, и новые издания. Как и следовало ожидать, особенно сильно проявилось стремление нашего общества к изучению окружающей его природы, оно высказалось образованием новых ученых обществ по разным отраслям естествознания (комитетов акклиматизации, общества садоводства в С.-Петербурге и Киеве, русского энтомологического общества), реформою старых обществ (садоводства, сельского хозяйства и естествоиспытателей в Москве) и наконец введением естествоведения в состав образования». Дювуар, однако, была гораздо менее оптимистична в отношении результатов всех этих новшеств и нововведений: «Но правильно ли сложились новые общества, к чему поведет реформа старых, какие плоды принесет введение естествоведения в состав образования, наконец не ограничится ли оно одним школьным бессознательным изучением его? – вот те вопросы, которые заставляют нас глубоко задуматься и спросить: что нужно для того, чтобы результат этого стремления, этого кризиса был благодетелен? Чтобы ответить на эти вопросы, мы взглянем ближе на состояние и значение у нас естествоведения» 428 .

А. И. Дювуар видела причину недостаточного распространения естествознания в России в порочном отношении к высшему университетскому образованию в стране. Она писала об этом: «Еще до сих пор большая часть наших молодых людей училась и учится, начиная от гимназической скамьи до университетской аудитории, или для того, чтобы сказать: я был в университете, я человек образованный, или превращают науку в ремесло, смотрят на нее, как на средство добыть кусок хлеба; я извиню последних, но никогда не прощу первому; понятно, что в том или другом случае нельзя ожидать больших успехов; те из них, которые ищут в науке только наружного лоска, наберутся верхушек, научатся всему понемногу и ничему основательно и выйдут из университета всезнайками; другие ученые ремесленники выберут для себя предмет не по душе, а по тем материальным выгодам, которые могут они извлечь из его изучения; часто упорно руководимые корыстными целями заглушают они голос призвания к тому или другому предмету, идут наперекор ему, одаренные хорошею памятью, оканчивают курс медиками, законоведами, или филологами и делаются учеными педантами» 429 . Именно из этого двоякого отношения к изучению естественных наук – либо поверхностного, либо чересчур утилитарного – выводила Дювуар причину малого распространения этих последних в России: «Понятно, что при всех этих условиях естествоведение не могло распространиться значительно, потому что им труднее щегольнуть в обществе, чем знанием трех, четырех языков; потому что из него труднее извлечь те материальные выгоды, как, например, из медицины, – писала она. – А то, что оно развивает умственные способности, открывает человеку новый дотоле неведомый ему мир и не смотря на то мир близкий, тесно связанный с его бытием – это сознают весьма немногие; стремятся они заставить сознать это и общество; и вот результатом их попыток являются два, три ученых общества. Но не много встречают они сочувствия и живут только по форме, заявляя свое существование бедными выставками, да ежемесячными съездами – все тем и ограничивается. Вот от чего зависит недостаточное распространение у нас в России естествоведения» 430 .

Далее А. И. Дювуар очень внимательно рассматривала преподавание естественных наук в России, сравнивала положение дел с другими европейскими странами, указывала на очевидные недостатки и на возможные пути их устранения. Любопытно, что большая часть обеих статей, посвященных именно вопросам правильной постановки преподавания естественных наук, касалась исключительно мужских средних учебных заведений и университетов. Хотя слово «мужских» не упоминается, и можно предположить, что по крайней мере в отношении средних учебных заведений речь идет о школах и для мальчиков, и для девочек. Но неожиданно ближе к окончанию второй статьи Дювуар вдруг специально останавливается на необходимости естественного образования женщин и становится понятным, что все предыдущее касалось исключительно мальчиков и мужчин. Говоря о желательности создания публичных школ для подготовки к университетам, она пишет: «Действительно, устройство школ естествоведения, на тех же основаниях, как и воскресные школы, принесло бы большую пользу. Мало дать средства для первоначального образования, надо также позаботиться и о тех, которые уже знают кое-что и хотят идти далее; мало ли найдется у нас людей, которые желали бы вступить в университет, а средств заплатить учителю за приготовление нет; подобные школы были бы для них истинным благодеянием, – и продолжает далее: – Но особенную пользу принесли бы они женскому полу, можно сказать наперед, что число посетительниц было бы обильно, что они занимались бы наукою с любовию и благодаря им, мы получили бы воспитательниц, знакомых с естественными науками, а это чрезвычайно важно уже потому, что у нас первоначальное воспитание находится большею частию в руках женщин» 431 .

И далее А. И. Дювуар высказывает, вполне вероятно впервые в нашей истории, мысль, пожелание, которое всего через несколько лет превратится в настоятельную потребность и на осуществление которого у имперского правительства уйдет ровно пятьдесят один год: «Дайте женщинам право держать экзамен на получение ученых степеней. И кто знает, не явилось бы между ними личностей, которые вместе с Себиллою де-Мериан (написавшей M'etamorphose des insects de Surinam, in folio, 1805 г.), по справедливости могли бы стать выше многих докторов естественных наук» 432 .

Общественный энтузиазм по поводу занятий естественными науками в начале 60-х годов XIX века не мог не оказать влияние в том числе и на молодых женщин из образованных слоев населения. Так же как вполне возможно, что на них оказало влияние признание научных заслуг их предшественниц. И не все молодые женщины готовы были довольствоваться случайными публичными лекциями профессоров и наставлениями студентов. Уже в 1859 году Петербургский, Киевский и Харьковский университеты впервые в российской истории открыли свои двери перед женщинами, желавшими не просто посетить несколько лекций, а получить систематическое высшее образование, в том числе и в естественных науках 433 . Л. Ф. Пантелеев, поступивший в С.-Петербургский университет в 1858 году, следующим образом описал в своих воспоминаниях появление первой женщины на лекции в осенний семестр 1860 года: «…входит Кавелин, – писал Л. Ф. Пантелеев, – но к крайнему нашему удивлению вслед за ним показалась фигура ректора П. А. Плетнева, ведшего под руку молодую миловидную барышню. Петр Александрович любезно усадил барышню в кресло, уселся сам, а Кавелин, как ни в чем не бывало, прочел свою лекцию. <…> То же повторилось и на следующей лекции; затем Кавелин сам несколько раз вводил барышню, а потом она стала появляться в аудиторию одна, принося с собой тетрадь для записывания лекций, и в ожидании профессора усаживалась за одним из общих столов. Барышня имела резко выраженный итальянский тип, небольшого роста, всегда одета в черное шерстяное, простого фасона платье; волосы у нее были несколько подстрижены и собраны в сетку. То была Наталья Иеронимовна Корсини…» 434 Н. И. Корсини посещала лекции профессоров-юристов, однако вскоре вслед за ней в университете появились и женщины, заинтересованные в изучении естественных наук: «Н. И. Корсини (впоследствии замужем за Н. Утиным, ныне вдова) недолго оставалась единственною слушательницею; вскоре рядом с ней мы увидали Антониду Петровну Блюммер (вдова Кравцова), затем Марью Арсеньевну Богданову (вдова Быкова). М. А. Богданова предпочтительно слушала лекции по естественному факультету, – вспоминал Л. Ф. Пантелеев. – Потом встречал в аудиториях Екат[ерину] Иер[онимовну] Корсини (ныне Висковатова), Надежду Прокопьевну Суслову, Марью Александровну Бокову (ныне Сеченова). Во втором семестре стало все более и более являться женщин; в числе их была и М. М. Коркунова, впоследствии г[оспо]жа Манассеина, известная своими писаниями по всем отраслям. Под конец второго семестра 1860/61 г. сделалось совсем обычным явлением, что на лекциях некоторых профессоров дам бывало чуть ли не столько же, сколько студентов» 435 . Здесь, конечно, идет речь не только о девушках, интересовавшихся естествознанием, но и о желавших получить любое высшее образование, в том числе гуманитарное.

Тем не менее можно утверждать, что рубеж 50–60-х годов XIX века бы отмечен увеличением интереса естественным наукам не только среди мужской части так называемых образованных сословий Российской империи, но также среди их современниц. И как оказалось, некоторые из эти молодых женщин хотели получить не только систематическое высшее образование, но документы, это образование подтверждавшие. Уже в 1861 году некоторые из посещавших университеты женщин обратились к университетскому начальству с просьбой разрешить им держать экзамен на право получения дипломов 436 . Правительство, однако, отнеслось неодобрительно к подобным инициативам и поспешило свести их на нет, подтвердив в глазах прогрессивной общественности свою репутацию безнадежных консерваторов 437 . В последовавшие затем 60–90-е годы XIX века современники могли наблюдать отчаянную борьбу между частью русских женщин и правительством Российской империи за право получать высшее образование, борьбу, в которой правительство неизменно побеждало. История этой борьбы изучена достаточно подробно. Нам, однако, хотелось бы исследовать причины подобного отношения правительства к данному вопросу, которые, как нам кажется, были несколько глубже простого консерватизма.

Подробное исследование данного вопроса показало, что проблема намного глубже простого консерватизма. Камнем преткновения стала даже не возможность для женщин получать высшее образование, а тот вопрос, от которого так пренебрежительно отмахнулась в своей статье «Женский труд» М. Н. Вернадская, а именно вопрос о невозможности женщинам вступать в гражданскую службу. Казалось бы, действительно вполне частный вопрос, не имеющий отношения к занятию очень многими профессиями, в том числе научными. Однако из-за преимущественно государственного характера развития науки в России, с одной стороны, и из-за подчиненного положения женщины в соответствии с законами Российской империи, с другой, как оказалось, для его разрешения потребовалось бы либо полностью изменить юридическое положение женщин в империи, либо так же кардинально поменять положение ученых. Ни то ни другое оказалось невозможным претворить в жизнь, ни в XIX, ни даже в начале ХХ века.

Желание женщин официально включиться в новый для них – интеллектуальный – вид профессиональной деятельности, а именно об этом свидетельствовало желание получить университетский диплом, породило множество сложностей: юридических, экономических, нравственных, к разрешению которых ни общество, ни правительство не были готовы. Для того чтобы признать юридическое право женщины на получение высшего образования и последующее занятие научной, медицинской, юридической или преподавательской деятельностью, требовалось изменить многовековое, освященное традициями, религией, законами положение женщины в обществе. Неудивительно, что в итоге борьба российских женщин за доступ к высшему образованию и далее к квалифицированной профессиональной деятельности в конце концов превратилась в борьбу за политическое и экономическое равноправие женщины. История этого процесса, иногда драматичного, иногда трагического, изучена достаточно подробно 438 . Однако история проникновения (если можно так выразиться) женщин в сферу профессиональной научной деятельности до настоящего времени практически не изучалась, так же как почти не изучалась реакция на подобные попытки официальных и научных кругов.

Правовые, экономические, моральные, религиозные нормы, определявшие место и роль женщины в общественной жизни Российской империи и препятствовавшие получению ею серьезного научного образования и профессиональным занятиям почти всеми видами интеллектуального труда, формировались, укреплялись различной аргументацией и доводились до совершенства на протяжении всего XIX века. С одной стороны, уже в первой четверти XIX века в российском высшем обществе стали обращать на себя внимание дамы, всерьез интересовавшиеся различными науками. По-видимому, их было не так уж мало, во всяком случае достаточно для появления термина «ученая дама». С другой стороны, почти с самого возникновения данного явления усилиями российской публицистики и художественной литературы (представленных в большинстве своем молодыми авторами-мужчинами) к нему было сформировано скептически-насмешливое и слегка презрительное отношение. Одновременно создавалось общепринятое понятие об уровне и «качестве» женского образования, представлявшее его крайне поверхностным и несерьезным, что несколько расходилось с реальным положением дел (как можно судить исходя из дошедших до нас источников). Тем не менее вскоре данная точка зрения стала господствующей и, несомненно, впоследствии повлияла на создававшиеся в 40-е годы уставы женских учебных заведений. Завершением данного процесса можно считать опубликование в 1852 году «Наставления для образования воспитанниц женских учебных заведений», подготовленного специальной комиссией во главе с принцем П. Ольденбургским. «Главное назначение женщины есть семейство, – провозглашал указанный документ, – женщина, как создание нежное, назначенное природою быть в зависимости от других, должна знать, что ей суждено не повелевать, а покоряться мужу, и что строгим лишь исполнением обязанностей семейных, она упрочит свое счастие и приобретет любовь и уважение, как в кругу семейном, так и вне оного» 439 . «Наставление» получило личное одобрение императора Николая I 440 , и с этого времени именно исходя из содержащихся в нем утверждений и проводилась политика в отношении всех уровней женского образования и разновидностей женского труда в стране (конечно, в данном случае речь шла только об умственном труде).

Надо заметить, что описанные общественные взгляды вполне согласовывались с законодательными нормами. По законам Российской империи женщина являлась не совсем самостоятельным членом общества. Она была юридически зависима вначале от своих родителей (прежде всего отца), потом от мужа. В соответствии с статьей 107 части 1 тома 10 «Свода законов Российской империи», «жена обязана повиноваться мужу своему, как главе семейства; пребывать к нему в любви, почтении и в неограниченном послушании, оказывать ему всякое угождение и привязанность как хозяйка дома» 441 . Взамен на родителей и мужа возлагалась забота о ее благополучии, а точнее: «По достижении детьми надлежащего возраста родители пекутся об отдаче дочерей в замужество (Св. зак. т. 10. ч. 1. ст. 174)» 442 , а муж «…обязан доставлять жене пропитание и содержание по состоянию и возможности своей (Св. зак. т. 10. ч. 1. ст. 106)» 443 . Таким образом, женщины, даже дворянки, в течение всей жизни по закону состояли в подчинении либо родителей, либо мужа и только вдовы обретали некоторую самостоятельность. Нельзя сказать, чтобы имперский закон не проявлял заботы о женщинах. Как раз наоборот. Он заботился о них так, как в настоящее время заботится о не полностью дееспособных членах общества: несовершеннолетних детях, людях с ограниченными физическими и умственными возможностями и прочее. Так, вдовы и сироты имели право на часть пенсий их мужей и родителей при условии, что эти последние вообще имели право на пенсию и полностью выслужили ее, конечно. Заметим в скобках, что это отношение закона к женщине как к существу не полностью дееспособному не распространялось на некоторые стороны жизни, в частности на наказания за уголовные преступления, в том числе на смертную казнь, например, за политические преступления и прочее, то есть за совершенные правонарушения женщины несли ответственность как полноправные члены общества. Одновременно представитель власти имел право силой вернуть женщину в дом мужа, если по какой-то причине она покинула его без разрешения последнего.

На первый взгляд, полузависимое положение женщины, определенное законом, а также освященная временем и авторитетом власти традиция, предписывавшая женщине ограничивать круг дел и интересов семьей и взаимодействовать с окружающим миром исключительно с помощью посредника-мужчины, никак не связаны с занятиями наукой. И правда, каким образом желание человека (женщины или мужчины) учиться и заниматься научными исследованиями могло касаться государства? Кажется, что никаким. Но это только на первый взгляд, хотя действительно многие женщины из числа начинавших свою научную деятельность в 70-е годы XIX века и добившиеся признания в научном сообществе (например, почетный член Императорской академии наук, археолог графиня П. С. Уварова или член-корреспондент академии, ботаник О. А. Федченко) были самоучками. Они никогда не получали официальных дипломов высших учебных заведений, никогда не претендовали ни на какие научные оплачиваемые должности, одним словом, никогда не зарабатывали на жизнь при помощи научных исследований, так же как и их предшественницы, жившие в конце XVIII – первой половине XIX века. Они начинали научную карьеру в роли помощниц своих мужей-ученых и смогли стать самостоятельными учеными после их смерти, имея независимые средства к существованию. Таким образом, получая образование, а впоследствии выполняя научные исследования, они никоим образом не соприкасались с государством. И не государство, а научное сообщество впоследствии отдавало дань признательности и уважения их научным достижениям.