Чтение онлайн

На всю Сибирь, таким образом, можно положить 198122 ссыльных, а на все находящееся свободное русское население — 5,2 %. Распределение ссыльных неравномерно как по губерниям, так и по округам. В некоторых местах они скучены до чрезвычайности; в Каинском и Мариинском округах Томской губернии они составляют почти 1/6 населения и могут ввести в заблуждение о значении ссылки в Сибири; зато в иных округах их нет совершенно, точно так же, как и в целых областях, так, например, в Семипалатинске, в Камчатке, в Охотском крае, в Акмолинской области и т. п.

Точных сведений о приросте ссыльных путем браков и рождений решительно не собиралось до сего времени, поэтому о потомстве ссыльных мы не имеем точных сведений; но, судя по причинам, препятствовавшим размножению и потомству ссыльных, можно заключить, что прирост этот был ничтожен. А причин, препятствующих плодовитости, было множество, как-то: 1) преобладание между ссыльными холостых, остающихся таковыми на целую жизнь; 2) поздний возраст; 3) преобладание между ссыльными дряхлых и старых, в огромном проценте, как показывает Томская губерния; 4) запрещение бродягам вступать в брак первые пять лет; 5) затруднение браков для каторжных; 6) разрыв браков при отправке в Сибирь; 7) нерасположение ссыльных из бродяг к семейной жизни; 8) нерасположение туземцев заключать браки с ссыльными; 9) преобладание в ссыльном населении проституции, развитие болезней, сифилиса и многое другое. Все эти причины составляли издавна препятствие размножению ссыльнопоселенцев и парализовали его. Поэтому все исследователи приходили к заключению, что прирост здесь был незначительный[79]. Зато есть неопровержимые свидетельства преобладающей смертности между ссыльными. Смертность эта огромна до последнего времени и начинается во время пересылки; пересыльные арестанты заболевают в партиях и нередко на дороге их поражают целые эпидемии. В 1873 году еще доносило енисейское начальство, что между арестантами появился такой тиф, что больницы были переполнены, больные заражали конвой, врачей и окружных арестантов, больных было 1156 человек и умерло в одной больнице 109 человек. Далее идет смертность ссыльных в ссылке под влиянием бедственных условий быта на сибирских приисках, где смертность более, чем в других местах, ряд скоропостижных смертей, которые на ссыльных выпадают по преимуществу, и, наконец, погибель во время бегов и исчезновение людей в неизвестности во время бегств и бродяжничества. Такой смертности и счета не ведется в Сибири: пропал, так пропал! Но в конце огромный дефицит ссыльного населения ясно показывает, как велики подобные потери людей. Что касается едущих за ссыльными женщин и детей, то о них известно и выяснено только два факта. Между женщинами замечается нравственное падение вследствие пребывания в партиях, и в Сибирь они являются не способными к семейной жизни; что касается детей, то они поражают смертностью в пути; недавно из Москвы еще отправлялись арестантские дети, зараженные корью, и разносили эпидемию[80]. При отсутствии медицинской помощи на баржах и пароходах, на этапах и во время пешеходного странствия по Сибири смертность эта постигла половину всех детей. Нечего говорить, что подобные условия никогда не способствовали сохранению и целости даже существующих ссыльных семейств.

Все это дает нам повод предположить скорее о вымирании ссыльных, чем о их приросте, что подтверждается вполне недочетом числящегося по спискам населения, которого вместо прибыли оказывается на 4/5 менее. Всякое предположение об их семейственном приращении привело бы иначе нас к заключению, что они в объеме 4/5 всего числа исчезли куда-то с женами и детьми.

Обратимся теперь к самому положению и жизни ссыльных в Сибири, которые лучше всего откроют нам современное состояние ссылки и дадут понятие о значении этого наказания, как оно проявляется в действительности.

Неутешительное и бедственное положение ссыльных давно уже свидетельствуется многими исследователями; нам остается остановиться на самых позднейших и — как менее всего оспоримых — официальных донесениях. Лучшим свидетельством быта ссыльных мы сочли нужным представить извлечение из отчета о быте ссыльных Иркутской губернии, доставленного ревизором иркутских поселений. Записка эта касается современного положения ссыльных в волостях и степени их зажиточности и оседлости в месте приписки. Всех ссыльнопоселенцев в экономическом отношении иркутский ревизор делит на два главных разряда: «домовладельцев» и «бездомных». Из домовладельцев одни занимаются хлебопашеством, другие ремеслами и т. п. Вторая категория бездомных бобылей находится в сельских работниках у крестьян на сроки или поденно, наконец, занимается ремеслами, и третья категория — нищенствующие. Домовладельцев вообще очень мало, пишет ревизор; так, например, к Кимельмейской волости из 496 ссыльных, проживающих в местах причисления, насчитывается лишь только 109 домохозяев; из них только 59 сами хозяева-хлебопашцы, остальные живут в работниках. Большая часть домов — лачуги, разваливающиеся от времени; хлебопашество производится в чрезвычайно малом размере, много-много, если поселенец засевает 4 десятины. (Надо заметить, что при сибирском хозяйстве крестьяне засевают вдвое и втрое более), то есть столько, сколько нужно для прокормления его с семейством; избытка хлеба для продажи почти не бывает. Редко у кого можно найти несколько штук рогатого скота: большая часть имеет по одной лошади и корове, но есть и такие, которые и того не имеют, а нанимают лошадей у крестьян на время полевых работ. Вообще, положение поселенцев-хозяев далеко не удовлетворительно, притом многие из них имеют большие семейства, по 5 и более человек детей. Редкие исключения зажиточности представляют или поселенцы, бывшие долго кабачниками, или вынесшие что с приисков. Поселенцев-работников в описываемой волости было 236 человек, и из них 200 человек живут срочно у крестьян, остальные нанимаются временно на разные работы и идут в пастухи, сторожа и проч. Эти последние обязанности исполняют старые и болезненные люди, не способные к тяжелому труду. Из числа 236 чел. работников только 15 имеют кое-какие дома. Обыкновенно хороший работник в этой местности получает в год 70 рублей и, кроме того, обувь и верхнюю одежду; но хороших работников-поселенцев очень мало, и большая часть из них — люди пожилые, слабосильные, потратившие свои силы в острогах и по большой сибирской дороге. Поэтому и оценка труда их очень низкая: многие из них получают не более 30 рублей в год, другие еще меньше. Некоторые выговаривают у хозяев себе присевок, то есть обсеменение с четверть десятины земли семенами хозяина. Если положение поселенцев-домохозяев неудовлетворительно, сообщает ревизор, то положение работников-поселенцев можно назвать бедственным. Проходят годы тяжкого беспрерывного труда, а он, работник, не сберег сам ни копейки из получаемой платы; притом это обусловливается способностью сибирского крестьянина кабалить работника. Такой закабаленный бесправен; работник получает деньги в праздники от хозяина «на пропой» и ежегодно находится в долгу. Поэтому большинство предпочитает быть поденщиками, хотя заработок их ничтожен: рублей 50 в год, что едва хватает на прокормление. Ремесленники в волости имеют следующий заработок: деревенский портной — 30 копеек в день, на хозяйских харчах, сапожник — 30 копеек, кузнец, плотник и столяр вырабатывают даже более рубля в день, по-видимому, достаточно; но, во-первых, работа бывает непостоянная, случаются долгие перерывы по недостатку заказчиков; во-вторых, ремесленники большей частью пьяницы, поэтому и их быт неудовлетворителен. Другие же, как, например, пастухи, караульные сторожа, получают вознаграждение, еле достаточное на пропитание, а некоторые живут из одного хлеба. Наконец, в каждой волости находится несколько десятков положительно не способных ни к какому труду, это — старики, дряхлые, немощные, калеки, например, слепые, хромые, разбитые параличом, они терпят и холод, и голод — холод потому, что летом и зимой ходят в одних изорванных лохмотьях, а голод — когда болезнь, сильный мороз принудят их сидеть в избе, лишенных возможности собрать христовым именем несколько кусков хлеба.

Все это относится, однако, до положения поселенцев, обжившихся в Сибири, осевших и составляющих культурный класс. Это, конечно, меньшинство поселенцев. Еще интереснее замечания иркутского ревизора о поселенцах льготных и только что приписанных; он приводит просто цифры их пребывания налицо, которые служат достаточной характеристикой этих людей. На выдержку взяты 1869 и 1870 годы: всех вновь причисленных в эти годы к описываемой волости поселенцев было 555 человек, из них уволено по билетам на золотые промыслы и другие работы 193 человека, живут на месте, причислены — 125, умерли 12 и в неизвестной отлучке 225 человек; следовательно, из всего числа поступивших только одна четвертая часть проживает в местах водворения, и половина почти неизвестно где находится. Всех же ссыльных находится в отлучке в упомянутой волости 645 человек. Самовольные отлучки, по мнению иркутского ревизора, объясняются происхождением приписанных ссыльных. Указанные 555 человек ссыльных происходили: 21 из рядовых, сосланных за неоднократные побеги из службы, 8 киргизов, 9 из крестьян, а остальные все бродяги, судимые и сосланные за бродяжество. Таков контингент, из которого предполагалось сделать оседлое население в Сибири. Заметим, кстати, что по преступлениям ссылаемые за бродяжество составляют главный контингент ссылки: так, в 20 лет в Сибирь было сослано 48556 бродяг, что составляет 2/3 всего числа преступников (Анучин). По свидетельству иркутского ревизора ссыльных, бродяги, происходящие большей частью из беглых солдат, скрывающих свое прежнее происхождение, и из ссыльных, возвращенных снова в Сибирь, представляют по преимуществу нравственно испорченных людей. Ко всякому даже малейшему труду они чувствуют отвращение; как наблюдатель, автор записки свидетельствует, что подобные бродяги, содержась в тюрьме, прятались под нарами, как дети, чтобы не выйти почистить двор. Для бродяги, вкусившего всю сладость бродяжеской жизни, невыносимо тяжело приняться за топор, соху, борону, поэтому большая часть бродяг скорее нанимается на золотые промыслы, прельщаясь задатками и разгульной жизнью; но на промыслах надо работать, и бродяга бежит с приисков большею частью даже во время следования туда, пропивши и задаток, и одежду нанимателя. Не являясь на место причисления из боязни быть возвращенным на прииски для отработки задатка, он уходит в бега, бродит по Сибири, ища легких средств наживы, и там, где подобные бродяги появились, начинаются кражи, грабежи и разбои. Допытываясь о причинах бродяжничества, свидетель удостоверяет, что не раз слышал рассуждение бродяги, что «жить на одном месте ему тоскливо», да и не к чему «особенно привязываться к месту»; ведь он хотя и «бесшабашная» голова, да одна, поэтому и не для чего ему и трудиться; он «несчастный», обречен самой судьбою закончить свою одинокую забубенную жизнь где-либо в захолустьях Сибири. И действительно, большая часть поселенцев, происходящих из бродяг, ведет безобразную жизнь; к тому же первые пять лет по прибытии в Сибирь им запрещено вступать в брак самим законом (650 ст. Уст. о пасп. и беглых).

К довершению картины положения ссыльных ревизор поселений рисует нам отношения туземцев и крестьян к ссыльному населению. Он говорит, что поселенцы жаловались на стеснение, причиняемое им крестьянами, и на недружелюбные отношения к ним. Ревизором приводится по этому поводу в пример несколько разобранных им жалоб, из которых видно, что крестьяне довольно пристрастны в жизни к поселенцам. Бывший крестьянский голова выстроил конюшни, примкнув их к поселенческой избушке, и не обратил внимания на его жалобы, что ссыльный будет жить как крот, в темноте. Когда поселенец обратился к крестьянскому сходу, то, вместо удовлетворения, получил предложение перенести дом на другое место. Другой крестьянин вывез себе из леса приготовленное поселенцем «дранье» (тес), воспользовавшись неопытностью ссыльного, не сделавшего на дранье условленных знаков по местному обычаю. Поселенцы другой волости жаловались, что крестьяне обложили их сбором, так называемым рекрутским. Некоторые из ссыльных предъявляли претензии, что они не избавлены от постоя в их домах проходящих рекрутских партий и несут эту повинность наравне с крестьянами и т. п.

Вообще, чуть не повсеместно, прибавляет ревизор, поселенцы жалуются на стеснения в наделе пахотной землей и сенокосами, чем и объясняют свое нерасположение к хлебопашеству. Они говорили, что им отводят лесную чащу или землю кочковатую, требующую неимоверных усилий для обработки, вследствие чего большая часть ссыльных нанимает готовую уже расчищенную землю, а между тем в распоряжении почти каждого сельского общества находятся огромные залежи разработанной земли, никем не занятой, остающейся после смерти владельцев или по другому случаю без употребления. Считая подобную землю своею собственностью, крестьяне предполагают лучше отдавать землю внаймы за деньги, чем наделять бесплатно поселенцев. В некоторых местах ссыльные жалуются также на принуждение их к отбыванию повинностей, преимущественно дорожной, хотя по 738 ст. Уст. о ссыльных поселенцы в виде льгот избавляются от этих повинностей до приписки их к обществу. Все жалобы поселенцев, обращаемые к крестьянским сходам и к сельским властям, оказывалось, остаются без последствий или решаются не в их пользу.

Вообще, крестьяне относятся к поселенцам враждебно, пишет ревизор: как только поселенец поправит свое состояние, они начинают завидовать ему или чаще подозревать его. Говорят обыкновенно, что поселенец кого-нибудь ограбил, нажил деньги фальшивыми бумажками, и ищут разные способы разорить его. Поселенцу предоставляется один выход — кабального труда у крестьянина, и труд этот, конечно, не отличается справедливостью: жалобы на хозяина в сельскую управу остаются без удовлетворения, а при жалобах хозяина поселенца обвинят, хотя бы он был прав. Сверх того, хозяева-крестьяне расправляются часто с работниками собственноручно. Апелляции для поселенца нет. У крестьян сложилась поговорка: «Варнаку, — как называют крестьяне ссыльного согражданина, ругаясь и шутя, — веры нет».

Приводимые печальные отношения к ссыльным, раскрываемые лицом, вполне достоверным, показывают нам, во-первых, прежде всего, что происхождение ссыльных нимало не забывается в новой местности и в новом обществе, как предполагала цель этого наказания и как были уверены теоретики до сего времени. Пример отношения к ссыльным в Сибири мог быть объяснен одним продуктом грубости нашего крестьянства. Но такое недружелюбное отношение к ссыльным проявлялось и в других несравненно более развитых обществах, как, например, в Австралии, из одного уже смешения элементов общества честных граждан с людьми, заклейменными законом, опозоренными да вдобавок и на самом деле сомнительного нравственного характера. Если подобное предубеждение возникло в Сибири, в среде крестьянства, не могшего по своему развитию понимать, что уравнение и сожительство с ссыльными не бесчестит их, то оно показывает, что здесь были более ощутительными и действительные причины. Один уже состав преступников указывает на их сомнительные нравственные достоинства, почему крестьянство и не могло проникнуться уважением и признать их за одинаковых себе сограждан. Поведение ссыльных в Сибири, их побеги, преступления и средства наживы вдобавок также не показывали их благонадежности. Все это заставило в общем установиться такому взгляду среди местного крестьянства, который прямо вынесен был из опытов, и потому самое предубеждение имело некоторое основание. В заключение, трудно было бы от одного сибирского крестьянства требовать особенно возвышенных, гуманных отношений к преступнику и забвения всего его прошлого, когда другая гражданская среда извергла его за преступность и с этим же клеймом приписывала к крестьянскому обществу. Но в жесткости этих отношений была и не одна тенденциозная сторона: горечь их увеличивалась тем, что местное сибирское крестьянство несет сыздавна огромные траты, повинности и тяжести, налагаемые ссылкой, которых не может не чувствовать; они заключались в подводных, различных земских повинностях по препровождению ссыльных, по содержанию в волости до устройства их; в оплачивании их содержания в больницах, в различных хлопотах при приселении ссыльного. При ограждении своего имущества и интересов от подобного пришлого и незнакомого населения, надо сознаться, все-таки не совсем безопасного; при всех этих налогах, обременениях и заботах, налагаемых ссылкой, крестьянство не могло остаться к ссылке хладнокровным, а к самому ссыльному — дружелюбным. Утвердившиеся в среде крестьянства предубеждения и враждебные отношения вообще к ссыльному не могли не отражаться в частностях, без сомнения, многими несправедливостями — это обусловливалось в общем убытками и затратами крестьянских обществ, стремившихся выместить чем-нибудь на ссыльном, как и бесправным положением последнего, представлявшим простор и возможность его стеснения. Вследствие этого, воззрение на ссыльных установилось в крестьянстве почти враждебное, но явилось и другое зло: отсутствие прочного положения у ссыльного, отсутствие всякого имущества и его бесправное положение, обусловливаемое лишением всех прав состояния, создали для него такое зависимое положение в деле изыскания труда, которое повело прямо к кабале. Ссыльный, даже при желании заняться трудом, ставится на необходимость соглашаться на все условия крестьянина. Условия эти крайне невыгодны: ссыльный не имеет никаких гарантий, что труд его оплатится. В самих обидах, наносимых хозяином, он не может найти управы. Все это не столько поощряет его, сколько отвращает окончательно от труда и побуждает к бродяжеству. Оставляя деревни старожилов, ссыльные отправляются искать по Сибири более выгодного заработка; поэтому они стремятся массами на прииски, где, однако, встречают тот же кабальный труд, только в более грандиозных размерах. Положение это рисуется следующими чертами у автора «Списков населенных мест в Томской губернии»:

«Ссыльные, не имеющие оседлости, составляют большинство; они живут преимущественно в работниках у старожилов или переходят для работ из одной деревни в другую; но самая главная их масса нанимается ежегодно на золотые прииски. Результатом подобной жизни людей этого разряда бывают по большей части крайняя нищета и преступность. В большинстве случаев это происходит от разгульной бездеятельной жизни самих поселенцев, но частью же от равнодушия и даже некоторого презрения к ним старожилов, которые не называют их иначе, как «варнак», техническое слово, выражающее «мошенник». Главной ловушкой для ссыльных служат золотые прииски, привлекающие их тем, что, проработав менее полугола, можно возвратиться с деньгами, тем более, что задатки даются весьма хорошие. Однако же заработки кончаются почти всегда тем, что ссыльный не только не приносит с собой денег, но даже не имеет возможности возвратиться в место своей приписки. Наем в работники к старожилам не менее гибелен для ссыльных. Старожилы задатками и обещанием устроить со временем жизнь ссыльного удерживают его год за годом только до тех пор, пока ссыльный имеет силы работать; по истощении же сил отказывают такому работнику, не только не устроив его будущности, но даже иногда не заплатив следуемых денег»[81].

Кабальные отношения и несправедливость к поселенческому труду, таким образом, вошли в обыкновение в Сибири во всех отраслях занятий. Довершением характеристики быта ссыльных по губерниям и их положения могут служить отзывы местных губернаторов в их ежегодных отчетах. Начальник Томской губернии в 1873 году доносил, например, следующее: «Всех ссыльных в губернии находится 50000. Экономический быт ссыльных не изменился и по-прежнему находится в жалком положении. Большая часть этих людей, отвыкнув от трудовой жизни, по прибытии на место ссылки на имеет оседлости и ведет жизнь почти бродячую. Оседлость приобретают те только из них, которые приходят сюда с семействами и приносят с собой материальные средства для первоначального домообзаводства. Отношение ссыльных к коренному населению хотя и не враждебное, но тем не менее всякий сибиряк смотрит недоверчиво на ссыльного, а ссыльный — на сибиряка, и оба они недолюбливают друг друга».