Чтение онлайн

– Это горят поля, а кажется, будто горит земля. Плохие люди подожгли поля, чтобы у нас не было хлеба.

Когда поезд тронулся и колеса застучали вновь, я заснула у мамы на руках. Мне снились страшные, как Баба-Яга в книжке, злые-презлые люди в черных одеждах. Их было много. Они шли по полю, держа в руках зажженные спички, и поджигали лотки с хлебом, стоявшим по всему полю, до самого горизонта. Я пыталась им помешать, отнимала спички, но их было очень много. Я звала на помощь маму и папу, их не пускали ко мне, я дралась… Вдруг я услышала голос папы:

– Маша, она заболела, она мечется, у нее горячий лоб.

Я открыла глаза. Смотреть было горячо. Я лежала у папы на руках, мама склонилась надо мной. Оба расстроены. Папа отдал меня маме, а сам куда-то пошел. Вскоре он вернулся с тетей доктором из соседнего купе. Она послушала меня трубочкой, посмотрела горло. Сказала маме, что сейчас принесет лекарство и скажет, что надо делать.

Мы ехали так долго, что, казалось, никогда не приедем домой. Я лежала. Мне давали какие-то противные порошки, доставали кипяток, заваривали чай с медом. Мама всю свою жизнь была обязательным, точным и пунктуальным человеком – наверное, сказывались немецкие гены. Вот и сейчас она делала точно по времени все, что требовалось. Кто-то предлагал молоко, но я с самого раннего детства не могла его пить – оно выскакивало из меня вон, и мама благодарила и отказывалась. Где-то кричали, смеялись и плакали дети, но играть не хотелось. Я слушала, как разговаривают взрослые и равномерно стучат колеса вагона. Все время хотелось спать.

Доктор часто навещала меня.

– Самое хорошее лекарство – сон, – говорила она маме. – Не будите ее. Пусть спит, а лекарство дадите, когда проснется.

Во время болезни у меня часто сильно поднималась температура. Это всегда сопровождалось одинаковыми ощущениями. Я четко видела, как огромное, бесформенное, мягкое и обволакивающее, страшно тяжелое образование, то ли облако, то ли гора, наваливалось на меня – сначала на грудь, потом на горло, на голову… Давило так, что было невозможно дышать. Я задыхалась, а потом, видимо, теряла сознание. В такие моменты мама боялась, что я умираю. И надо же мне было заболеть в дороге, да еще в таких условиях! Спасибо моим родителям, тете доктору и соседке со старенькой мамой – сообща они меня выходили. В Новосибирске я вышла из вагона сама, держа маму за руку. Мы очень тепло распростились с нашими спутниками. Мама, утирая слезы, благодарила их за помощь.

Своим родителям я стоила очень дорого. Перед родами у мамы развилась эклампсия – тяжелое осложнение беременности. Когда она потеряла сознание, папа повез ее в абаканскую больницу на служебной легковой машине вдвоем с водителем. Был январь 1936 года, мороз под сорок, страшная метель. Маму закутали в теплые одеяла, а папа в спешке оделся легко, забыл даже взять рукавицы или перчатки. Дорогу занесло снегом, машина часто застревала. Нужно было расчищать дорогу, а лопата была одна, и кому-то одному приходилось работать просто голыми руками.

И все-таки маму успели довезти до больницы живой. Надо отдать должное тамошним замечательным врачам, настоящим специалистам, не по своей воле оказавшимся в Сибири. Если бы не их знания, опыт и умение, не было бы в живых ни мамы, ни меня. Сутки врачи боролись за нашу жизнь. Наконец у мамы заработали почки, а меня вытащили щипцами. После родов мама временно ослепла и несколько дней не могла увидеть меня. Потом зрение вернулось.

Когда решали, оперировать маму или применить щипцы, папа страшно боялся потерять ее. Моя бабушка Лина сказала доктору:

– Не надо оперировать. Она очень здоровая женщина, она родит, только вы ей помогите.

И все получилось, однако осложнения остались на всю жизнь. После моего рождения маме сказали, что у нее не будет больше детей. Я росла любимым забалованным ребенком, и любая моя болезнь становилась для родителей страшным горем, а мама просто теряла голову. Они с папой очень меня любили.

Домой мы добрались за неделю до конца папиного отпуска. Он сразу же пошел на работу и сказал, что завтра отправляется в военкомат.

Папа всегда занимался руководящей работой – и в комсомоле, и потом, когда его приняли в партию. Он не был военнообязанным – у него был «белый билет» по здоровью. В молодости они с маминым братом, а моим дядей Шурой Вебером страстно мечтали пойти в Красную армию. Дядю Шуру взяли, а папу не пропустили из-за зрения – он ходил в очках. Ранее он перенес заболевание легких, подозревали туберкулез. Доктора не справлялись, помогла одна старая женщина в далекой таежной деревне, куда папу отвез его отец – мой дед Евстафий Лукич Тетерин. Папа там жил несколько месяцев и вернулся, как он считал, здоровым. Однако медкомиссия забраковала его по зрению, да и легкие военным врачам тоже не понравились.

Однако теперь была совсем другая обстановка. Папа привык быть всегда на переднем крае. Закрыться «белым билетом» – не в его правилах. В военкомате ему отказали:

– Приказа брать на фронт «белобилетников» не было, пожалуйста, не мешайте работать.

Он написал прошение Ворошилову рассмотреть его дело индивидуально и зачислить рядовым в Красную армию, но ответа не получил. В военкомате сказали, что в отдаленных селах все мужики и даже молодые женщины ушли на войну, остались одни старики. Хочешь помочь Родине – поезжай и возьми какое-нибудь хозяйство. Там от тебя больше пользы будет, чем на фронте.

Папа сам выбрал какое-то далекое село и написал заявление о переводе. Мама была в шоке, но спорить с любимым мужем не могла. Мы приехали в эту деревню. Я так и не знаю ее названия – мама не могла вспомнить, слишком много лет прошло. Поселились у приятной пожилой женщины, сыновья которой ушли на фронт. А через несколько дней пришел ответ из Москвы. Папе позвонили из военкомата, страшно удивленные тем, что на его имя поступило письмо от Ворошилова. Конечно, вряд ли его писал сам Ворошилов, скорей всего, какой-нибудь штабист. Папа уехал в центр, мы остались ждать. Вскоре папа позвонил в контору и попросил, чтобы нас с мамой отправили проводить его на фронт.

На площади перед призывным пунктом собралось много народу. Мы пришли вместе с папой. Он оставил нас, сказав, чтобы мы стояли на месте и ждали его. Через некоторое время он вернулся, отдал маме две коробки, а меня взял на руки. Мы пошли в сквер на соседней улице.

Папа нес меня на руках. Я всю жизнь вспоминаю это ощущение. Мне было уже пять лет, ноша не такая уж легкая. Я обхватила его обеими руками за шею, крепко прижалась, запоминая его запах – запах кожаного ремня и сумки. Я понимала, что он больше никогда не понесет меня вот так – ведь к тому времени, как он вернется, я вырасту. Я слышу, как он дышит в такт шагам. Мне очень жалко папу, себя и бегущую за нами маму, которая за последние дни стала какая-то другая. Ее большие глаза стали очень грустными, вокруг них появились темные круги. Она совсем перестала смеяться и только иногда криво улыбалась в ответ на какую-нибудь мою выходку.

Мы нашли свободную скамейку и сели. Папа, не спуская меня с рук, нежно гладил маму по голове:

– Ну что ты, Машенька? Не убивайся так! Ты же знаешь, что я не могу оставаться в стороне. Ты у меня умница, ты все понимаешь. Без меня, уверен, вы не пропадете. У тебя золотые руки, и трудолюбия тебе не занимать. Мы скоро разобьем фашистов, и я вернусь. Вот увидишь! Береги себя и нашу доченьку!

Он забрал у мамы коробки, из одной достал красивую голубую шапочку типа берета. Надел на меня. Другая коробка была с моими любимыми конфетами «Мармелад в шоколаде».