Чтение онлайн

– Все, - шепчет Валя, и Кузнецов слышит ее тяжелый вздох.

На трибуне движение. Генерал Даргель покинул свое место и направился к выходу. Тотчас же движение на трибуне передалось группе "гостей"; заговорили, начали расходиться. Кузнецова кто-то окликнул. Он обернулся и увидел маленькое бульдожье лицо одного из своих новых знакомых.

– А-а! Макс Ясковец!

– Рад видеть вас, лейтенант! Рад видеть вас, фрейлейн!

На Ясковце сегодня вместо черной шинели гестаповца светлое, хорошо сшитое штатское пальто. Сегодня больше, чем когда-либо, все в нем вызывало отвращение - и это пальто, и желтые краги, и эта голова с бульдожьим лицом и оттопыренными вишнево-красными ушами, и певучий, елейный голос. Кузнецов глядел на Ясковца и, кажется, только теперь с разительной ясностью понял все, что произошло. Он не стрелял, не "командовал парадом", как хотел, и неизвестно, когда еще представится такой случай. Сейчас он будет слушать болтовню Ясковца и болтать вместе с ним и ему подобными; и так - до позднего вечера. А там на несколько часов он станет наконец самим собой. Но это только на несколько часов. А с утра опять Ясковец, опять какие-то чужие, до исступления ненавистные лица...

– Пойдемте, Валя, - говорит он.
– Пора.

Площадь пустеет.

Выходя с площади, он заметил - неподалеку понуро бредут братья Струтинские. Вот покидает площадь Шевчук, вот еще знакомое лицо - тоже, кажется, кто-то из отряда... Сколько их здесь! Хочется подойти, сказать несколько слов, поделиться неудачей... Но нет. Он незнаком с ними, он немец, отпрыск старого прусского рода. Он идет с высоко поднятой головой и только крепче прижимает к себе руку своей спутницы.

А у Ясковца здесь много знакомых. То с одним, то с другим он раскланивается. Сплошь офицеры. Это хорошо.

Знакомые разные. Одних Ясковец приветствует легким поклоном, или почтительным приподниманием шляпы, или же, наконец, глубоким поклоном кого как. С другими он находит нужным остановиться. Вот, завидев издали какого-то майора, идущего под руку с разодетой девицей, он издает приветственный возглас, разводит руками и устремляется к ним навстречу. Минуту спустя майор, девица и осклабившийся Ясковец предстают перед Валей и Кузнецовым.

– Вы незнакомы?

Девица непринужденно и обворожительно улыбается всем четверым и весело произносит:

– Будем знакомы... Майя.

– Фон Ортель, - произносит майор.

– Зиберт.

– Где-то я вас видел...
– Майор смотрит в лицо нового знакомого.

– Возможно, - соглашается Кузнецов. Легкая улыбка трогает его губы. В каждом городе есть места, где нетрудно встретить офицера...

– Вот и начался мужской разговор, - с притворно-обиженной миной вмешивается Майя.
– Мы, фрейлейн, не будем их слушать, - обращается она к Вале, беря ее под руку.
– Мы пойдем вперед.

Был поздний вечер, когда Кузнецов, расставшись со своими новыми "друзьями" и проводив Валю, возвращался к себе на квартиру. Он жил на окраине города, у брата Приходько - Ивана. Теперь, шагая по ночным замершим улицам и в тишине, которую нарушал лишь шорох моросящего дождя, Кузнецов мог обдумать и подвести итог всему, что принес ему этот день двадцатое апреля. Что, в сущности, произошло? Он готовился стрелять в Коха - того не оказалось на параде. Его выстрел должен был послужить сигналом к началу решительного массового выступления, к акту возмездия над фашистскими главарями. Этого не произошло. Он готов был к самопожертвованию, написал даже письмо в отряд на случай своей гибели. Но самопожертвования не понадобились. И гнетущее ощущение бессилия и одиночества овладело Кузнецовым.

Вдруг он резко замедлил шаг и остановился. Неподалеку едва различимо что-то белело на стене дома.

Он огляделся, достал из кармана фонарь. Сноп света упал на листовку, прилепленную к стене.

"Даргель врет, - прочитал Кузнецов, - никогда наша земля не станет немецкой! Победа будет за нами!.."

Погас фонарь, Кузнецов все еще стоит перед листовкой.

Неожиданно он замечает фигуру, мелькнувшую в темноте на противоположной стороне улицы. Он перешел туда, осмотрелся. Никого. А рядом на стене белеет листовка. Снова включил фонарь. Те же слова!

– Товарищ!
– приглушая голос, позвал Кузнецов.
– Товарищ!..

Кругом ни души. Улица пустынна.

Бодрым, уверенным шагом Николай Иванович пошел по улице. Могучая сила вернулась к нему, толкает в спину, несет по улицам ночного замершего города. Где-то здесь, близко, товарищи. И о том, что он не один, что Украина живет, не склоняет своей головы перед наглым врагом, хотелось кричать громко, так, чтобы слышали улицы, темные дома с закрытыми ставнями - слышали те, кто с опасностью для жизни ответил Даргелю.

...Утром, встретившись с Валей, Кузнецов первым делом рассказал ей о делах подполья, рассказал горячо, восхищенно, с ноткой зависти к людям, ведущим открытую борьбу.

– На днях я встретила одного знакомого, - сказала Валя.
– Он местный житель. Давно знает всю нашу семью. Он признался, что был связан с польским подпольем, но ушел. "Хочу, - говорит, - заниматься делом, а там ни взад, ни вперед". Спрашивал меня, не знаю ли я в Ровно советских подпольщиков.

– А каков он человек? Толк от него будет?

– Надо присмотреться. Семья у них была хорошая. Он мне дал свой адрес.

– Познакомь меня с ним!

На следующий день состоялось свидание.

Новый знакомый оказался коренастым молодым поляком. По-русски он говорил плохо и немного робел. Должно быть, его смущал мундир Кузнецова.

Звали его Ян Каминский.

– Есть у вас знакомые в Ровно?
– сразу спросил Кузнецов.

– Много.

– Немцы?

– Есть и немцы. Есть один, по фамилии Шмидт.

– Где он служит?

– Где-то при рейхскомиссариате. Он дрессирует собак для охраны Коха.

– Как называется польская подпольная организация, в которой вы состояли?

– "Звензик валки сборной", по-русски - "Союз вооруженной борьбы". Она связана с Варшавским центром и с Лондоном. Собираются, разговаривают, а нет ни одного выступления. Так, вроде легальной толкотни. Я так не могу, я хочу бороться! Я вижу, что в Польше и здесь, на Украине, гитлеровцы набили подвалы людьми, на каждой площади виселицы! Я должен бороться!
– упрямо, точно ему очень понравились эти слова, повторил Каминский.

Глядя на его раскрасневшееся лицо, на сверкающие, вдохновенные глаза, Кузнецов подумал:

"Вот и этот говорит о борьбе, хочет выступать открыто... Жаль, а придется разочаровать!"

И сказал Каминскому:

– Очень хорошо, что вы рветесь к настоящему делу. Только ведь, куда вы ни придете, опять будет не совсем то, чего хочется вам. Стрелять скоро не придется. И, по совести говоря, я не знаю, придется ли вообще. Могли бы вы давать нам некоторые сведения, помогать?.. Если вы действительно патриот и желаете освобождения Польши, вы будете делать все, что от вас потребуется.