Чтение онлайн

Каминский опустил глаза, подумал и наконец твердо произнес:

– Добже.

– Хорошо. Пишите присягу!

Каминский послушно кивнул и взял в руку карандаш.

– "Клянусь, - начал диктовать Кузнецов и услышал в собственном голосе торжественные ноты, - клянусь всегда, всюду, всеми способами уничтожать фашистов, немецких и всяких, до тех пор, пока они живут на земле, пока сам я жив и в состоянии бороться. И если для этого понадобится моя жизнь, клянусь, что не пожалею и жизни.
– Он задумался. Почувствовал, как эти слова, которых он никогда прежде не произносил вслух, как эти слова становятся его собственными, лично к нему относящимися, лично ему принадлежащими словами.
– Самые страшные лишения и муки, любые пытки, какие они могут для меня изобрести, не заставят меня отступиться от моей клятвы. Если же я ее нарушу, пусть мои товарищи расстреляют меня, а имя мое забудут".

Каминский медленно прочитал слова клятвы и старательно вывел внизу свою фамилию.

– Помните, - предупредил Кузнецов, - никакого шуму. Ваше дело собирать сведения о гитлеровской армии и о деятельности фашистов на Украине, выполнять поручения, которые будут передаваться вам через Валю. Вы поняли меня?

– Добже, понял, - согласился Каминский.

– Задание получите завтра. Валя сама назначит вам место и время встречи. И еще одно: не забывайте - со мной вы незнакомы. Нигде, ни при каких обстоятельствах не показывайте даже вида, что знаете меня, если не будет на то моего приказания.

На прощание Кузнецов крепко пожал руку Каминскому.

Вечером в комнате Вали собрались "друзья". За столом, уставленным снедью и бутылками, расселась веселая компания: фон Ортель, Майя, Зиберт, сотрудник рейхскомиссариата Герхард, прибывший вместе с гаулейтером из Кенигсберга, Петер - гестаповец, голландец по национальности, фамилии которого никто не знал, и Макс Ясковец.

Пауль Зиберт, как всегда, весел и неутомим.

– Фрейлейн Майя!
– обернулся он к девушке.
– Вы должны спеть. Просим!..

– Я не могу...
– Майя кокетливо отказывается.
– Я не умею петь, Пауль.

– Просим!
– подхватывают офицеры.

Один только человек из всей компании не принимает участия в общем шуме - Валя. Откинувшись на спинку дивана, она молча наблюдает за тем, что происходит в комнате. Глаза ее, чуть прищуренные то ли от яркого света, то ли от табачного дыма, скользят по лицам гостей. Майя наконец согласилась петь, становится в позу, ждет тишины. Валя обратила к ней лицо, глаза их встретились. Что с Майей?! Почему она не начинает петь? Что она увидела в глазах худенькой молчаливой девушки? Упрек? Презрение? Но ведь та тоже спуталась с гитлеровцем! И Майя - Кузнецов это ясно видит, - Майя отвечает Вале ненавидящим взглядом. И, ответив, начинает петь. Начинает резко и зло, словно в отместку Вале. И теперь уже смотрит на нее с откровенной злобой. Она поет немецкую шантанную песенку, столь же чувствительную, сколь и вульгарную.

– Браво!
– первым воскликнул Зиберт, когда Майя, заканчивая петь, послала воздушный поцелуй слушателям.
– Я пью за женщин!

– За женщин!
– поддержал фон Ортель и поднял бокал.
– За женщин, господа!

– За тех, - продолжал Зиберт, - кто скрашивает нашу походную жизнь!

Толстый, непрестанно жующий Герхард произносит торжественно:

– Прошу встать, господа!..

– Послушайте, Зиберт, - говорит фон Ортель, отставляя пустой бокал, я знаю, что вы противник служебных разговоров в компании, но иногда...

– Категорически возражаю, майор, - настаивает Зиберт.
– Мы собрались веселиться.

– Согласен, согласен, - засмеялся фон Ортель.
– Вы, Зиберт, все-таки чертовски приятный парень. Жаль, если мы расстанемся.

– Вы уезжаете, майор?
– поднял на Ортеля глаза Петер.

– Возможно.

– И далеко?

– Маршрут узнаю, когда получу приказ.

– Господа, - настойчиво требует Зиберт, - никаких разговоров о службе!

Но разговор идет уже вокруг отъезда фон Ортеля.

– Завидую вам, - обращается к фон Ортелю Герхард.
– Отдал бы все на свете, чтобы уехать из этой проклятой страны.

– Опять что-нибудь случилось?
– спрашивает Валя.

– Сегодня ночью на улице убит подполковник Мюльбах.

– Это какой же Мюльбах?
– припоминает Зиберт.

Герхард называет номер дивизии.

– Впервые слышу!

– Дивизия стоит под Ковелем и готовится к отправке на фронт, а Мюльбах приехал сюда по каким-то личным делам - и вот, извольте...

– Да, - поддерживает Макс Ясковец, - партизаны обнаглели. Ночью опасно выйти на улицу. Это здесь, в столице, а что сказать о деревнях!

– Милый, - обращается Майя к захмелевшему фон Ортелю, - вы когда-нибудь видели живого партизана?

– Я?
– Фон Ортель хохочет.
– Я?.. А кто тогда их видел? Только сегодня я имел удовольствие беседовать с одним из этих молодцов. Вот, полюбуйтесь.

Он достал из кармана смятую листовку и передал ее жующему Герхарду. Тот взял ее двумя пальцами, словно боясь уколоться. Таким же движением передал Кузнецову.

Кузнецов взглянул на листовку. Это та самая, которую он видел ночью после парада.

Фон Ортель продолжает:

– Кто бы, вы думали, был этот молодец? Пожилой человек, отец четырех детей.

– Он их сам печатал?
– осторожно осведомляется Валя.

– Его задержали ночью на улице. Он клеил эти бумажки. Разумеется, он только один из шайки, которая этим занимается. Остальных он отказывается называть.

– Как же вы с ним беседовали?
– интересуется Майя.

– Очень просто, - спокойно отвечает фон Ортель.
– Берется маленький гвоздь. Вот такой.
– Он вынимает гвоздь из кармана.
– Накаляется на огне...

– Не надо!
– неожиданно вскрикивает Майя, вскрикивает голосом, в котором дрожат слезы.

– Не надо, - просит Зиберт.
– Женщины этого не выносят. И потом - мы же условились не говорить о делах службы. Давайте-ка лучше выпьем!

Каждый раз, посылая очередное сообщение о перегруппировке фашистских войск, о деятельности гитлеровских учреждений в Ровно, о ближайших планах имперского комиссара Коха, Николай Иванович заканчивал письмо просьбой разрешить ему активные действия.

"Не могу, - писал он в одном из таких писем, - не могу сидеть рядом, улыбаться и поддакивать. Я должен их убивать! Почему не дают их убивать? Разве я не такой же солдат, как все?"

На его просьбы следовал неизменный ответ:

"Продолжайте вести разведку. С активными действиями надо подождать".

То, чем так тяготился Кузнецов, было делом первостепенной важности и необходимости. Добытые им сведения мы немедленно передавали в Москву, и, надо полагать, в той или иной степени они учитывались командованием. Знакомства, которые он завел, обещали сослужить хорошую службу. Именно они, эти связи Кузнецова, и были залогом того, что рано или поздно, обосновавшись в Ровно по-настоящему, мы сможем приступить к тому, на чем так упорно настаивал Кузнецов, - к активным действиям.