Синдбад-Наме
Шрифт:
Умолкли мелодии и песни соловья, струны лютни вяхиря оборвались, а флейта разбилась.
В это время и возвратился самец. Видит он, что его подруга изменилась обликом: живот ее вздулся, глаза впали, — в общем, были налицо все признаки беременности. В душу самца закралось подозрение, и стал он упрекать ее:
— Я всей душой верил в твою непорочность и безгрешность, полностью полагался на твою верность и преданность. И по обязанностям, накладываемым дружбой и верностью, в мое отсутствие ты должна была идти только дорогой целомудрия и чести, блюсти с признательностью союз и близость, которые издавна установились между нами. Ты же в мое отсутствие читала *суры веселия и шуток, повторяла *аяты греха и порока, как настоящая развратница, ступила на путь страсти, вожделения и похоти, выпустила повод самообладания и приготовила для встречи со мной такой предосудительный подарок, такое неприятное питье. Ты, верно, думала:
*Я наброшу недоуздок на верблюда своего,— Пусть на луг своих верблюдов кто-то вывел до меня! «Я, увы, несовершенен, — осуждающим скажу,— Не судите слишком строго, недостойного кляня!»— Клянусь дарующим пропитание, чья щедрость дает и днем и ночью пищу птенцам ворона в гнездах, свитых на деревьях; клянусь творцом, чья милость обеспечивает и днем и ночью пропитание орлятам в гнездах, свитых на вершинах гор, клянусь, что я сейчас же накажу и покараю тебя за преступление и прегрешение, чтобы это послужило образцом примеров и заглавным листом предостережений от подобных проступков для всех невоздержанных.
— Клянусь создателем, величие и совершенство которого прославляет и превозносит рано утром пение петухов, — отвечала куропатка, — клянусь творцом, милость которого славит походка павлина на лужайке, что в твое отсутствие я ни с кем не общалась, не зналась, не дружила, не заводила связи и даже шагу не ступила наперекор твоей воле.
— Когда светит солнце, — отвечал ей самец, — не нужен свет лампы, ибо «нет лучшего свидетеля, чем очевидец».
Подтвердилось подозренье, — ни к чему теперь свидетель!
— Тебе мало преступления, — продолжал он, — ты еще смеешь пренебрегать религией и верой, пытаясь прикрыть лицо правды лживыми клятвами.
И в пламени ярости и пожаре гнева он принялся бить самку. А она только молила:
Жизнь моя тебе принадлежит, — не спеши же убивать меня!
— Не бей, ибо раскаешься в том, что поспешил, но уже будет бесполезно и тщетно:
Ты вспомнишь меня, как узнаешь другую, Но мертвого, плача, ты не воскресишь!Но самец продолжал избивать подругу, пока она из мира жизни не переселилась в мир смерти и не присоединилась к стану усопших. Когда умерла верная супруга и надежный друг и пламя гнева немного поостыло, самец призадумался и промолвил:
— Увы! Моя преданная подруга, верный друг, испытанный товарищ, старая спутница, такая добродетельная и нравственночистая, разумная и рассудительная, умная и дальновидная, убита без достаточных улик из-за какого-то подозрения. И, осуществив это намерение, я не знаю, совершил ли я безумие или достиг цели, прав я или заблуждаюсь!
Между тем птицы тех мест прилетели приветствовать его и поздравить с возвращением. Они стали расспрашивать о случившемся, и самец-куропатка рассказал им о том, что произошло, и стал объяснять свой поступок. Птицы же осудили его и стали укорять:
— Ни с кем не посоветовавшись, ты совершил такой тяжкий грех! Без видимой причины ты допустил великое преступление! Знай же, что в этих местах с нашими женами случается подобное. И тогда закрадывается подозрение, что жена беременна. Спустя три месяца после появления этих признаков мы приносим известный корень и даем ей поесть. Опухоль рассасывается, возвращается прежнее состояние, болезнь исчезает. Ты ошибся, совершив этот поступок, был неправ! Если бы ты посоветовался с нами, прежде чем исполнить свое решение, то избавил бы себя от подозрений и греха, не подверг бы себя порицанию в этом мире и наказанию в том.
Когда завеса сомнения спала с лица истины, когда самец удостоверился в своей ошибке и в том, что он без причины и греха со стороны своей подруги погубил ее, стал он оплакивать погибшую, стеная и проливая слезы. Он беспрестанно повторял:
*Я удивлен своим терпеньем. Он умер, — я живу, как прежде, Хоть разлучись с ним, я всенощно рыдал, судьбу свою кляня. И день, теперь прожитый мною, сам по себе такое чудо, Что уж ничто не сможет в мире сильнее удивить меня!— Я поведал эту притчу для того, чтобы падишах не поступил поспешно, — закончил везир, — и перед тем как свершить казнь, и принял бы всевозможные предосторожности и поступил бы по принятым в таких случаях правилам. Я рассказал это для того, чтобы шах при столкновении с превратностями судьбы сначала поразмыслил и подумал бы, все взвесил, пораскинул бы умом, *смерил свое верхнее и нижнее платье и не верил бы словам женщин, ибо женщины — творцы лжи и обмана, изобретатели коварства и неверности, природа их — гнездо хитрости, и натура их — источник лицемерия и фальши. Древо жизни того, кто поражен тяготами и бедствиями общения с ними, не вырастет и не зацветет, не будет зеленеть и набирать соки, и в жизни его не будет наслаждений и удовольствий:
Люди пойманного волка стали было истязать, Но сказали: «Лучше женим, чтоб сильнее наказать!»— Их помыслы — эликсир хитрости, их тайные мысли — *четыре стихии лжи. Если падишах пожелает, я расскажу историю о женщинах, которая подтвердит верность моих слов и обнаружит сокровенный смысл моих притязаний.
— Что это за повесть? — спросил шах. — Расскажи,
Рассказ о красивой жене и бакалейщике
— Слышал я от правдивых рассказчиков, — начал везир, — что жил в давние времена крестьянин, религиозный и благочестивый, набожный и богобоязненный. Как и у всех людей, была у него жена. Она ступала широкими шагами по стезе похоти и вожделения и считала для себя дозволенными все наслаждения и удовольствия.
Однажды муж дал жене монету на покупку риса. Жена пошла на базар, вошла в бакалейную лавку и подала монету хозяину лавки. Бросив на него взгляд, многообещающий и кокетливый, она сказала: