Чтение онлайн

Николай Петрович Дружинин был, несомненно, самым активным и плодовитым из тех авторов, которые специализировались на популяризации права в последнее десятилетие XIX века. Дружинин стал известным в основном благодаря своим многочисленным произведениям, специально написанным как бы «для народа» (см., например: [Дружинин 1898b; 1900]). В этом он следовал примеру других писателей, таких как Николай Блинов [Блинов 1881; 1882] или С. М. Архангельский [Архангельский 1895]. Среди прочего Дружинин принимал участие в издании пособий, составленных для Харьковской частной женской воскресной школы под руководством Христины Даниловны Алчевской. Он опубликовал книжку «Азбука законоведения» в серии под названием «Книга взрослых» [Дружинин 1902], а также писал рецензии в третьем выпуске рекомендательного сборника «Что читать народу? Критический указатель книг для народного и детского чтения» [Что читать 1906: 435–470] [67] . Можно сказать, что на рубеже XIX и ХХ веков Дружинин соперничал за первенство на рынке правовой популяризации с Виктором Александровичем Гольцевым, правоведом по образованию, выдающимся общественным деятелем, видным членом редакции московского журнала «Русская мысль» [68] . Книга Гольцева о податях была опубликована «для народа» впервые анонимно в 1887 году издательством «Русская мысль» и имела большой успех [69] . Она была перепечатана несколько раз, в конце концов с указанием фамилии автора [Гольцев 1903а; 1903b].

Наряду с собственными популяризаторскими трудами Дружинин и Гольцев пытались в некоторых статьях составить программную основу для популяризации права [Дружинин 1897; 1898а; Гольцев 1899]. Оба автора сталкивались здесь со сходными трудностями. Особенно интересно рассмотреть, как они определяли тип читателей, которым популяризаторская литература должна была быть адресована, и как при этом был поставлен названный выше «языковой вопрос»: во-первых – в связи со стилем, в частности с использованием разговорной формы, будто бы более близкой к народной реальности; во-вторых – в связи с использованием технической юридической терминологии.

В основном авторы (и их издатели) имели в виду в конечном счете правосознание самого «народа», то есть непросвещенного большинства населения, живущего в деревне. Так, Гольцев говорил, что из всех рецензий на свои труды самое большое удовольствие ему доставила рецензия на его книжку о податях, напечатанная во втором выпуске рекомендательного указателя «Что читать народу?» [Что читать 1889: 822–823]. Он гордился тем, что «южнорусские» крестьяне, которым сотрудники Х. Д. Алчевской читали его брошюру, интересовались ею и положительно ее оценивали [Ветринский 1910: 46–47].

Тем не менее Гольцев эксплицитно адресовал несколько своих популярных книжек не «народу», а «народн[ым] учител[ям] и учительниц[ам]», «которые должны содействовать распространению в народе разумного правосознания» [Гольцев 1900: 3; 1901]. Эти книжки должны были преследовать одновременно две цели: во-первых, популяризовать правовые понятия для читателей, уже получивших определенное образование, но незнакомых с правом; во-вторых, рассматривать проблемы и средства самой популяризаторской работы, имея в виду читателя, который сам вызвался принять участие в данной работе. Поэтому в подобных трудах Гольцев не всегда четко различал собственно популяризаторское изложение права и размышления о популяризации. Подобным же образом в статье, опубликованной в 1897 году, Дружинин объяснил, что популяризация права должна была быть направляема не только к народу, но и «пока даже преимущественно» к «образованным классам» того времени, так как последние «не обладают еще у нас в желаемой степени юридическими знаниями и не располагают соответствующими пособиями» [Дружинин 1897: 270]. Дружинин публиковал свои статьи о популяризации в журналах для учителей и педагогов (например, «Образование», «Русская школа», «Педагогический листок»); издательства педагогического направления также напечатали несколько его популяризаторских брошюр (см.: [Дружинин 1900], в серии «Учительская библиотека» педагога и издателя Д. И. Тихомирова; [Гольцев 1900; 1901]).

Особенно интересно, что авторы настаивали в своих популяризаторских усилиях на научной обоснованности и на необходимости систематического подхода. При этом они стремились подчеркнуть научный статус – наравне с другими дисциплинами – именно правовых понятий и учений, которые предстояло изложить (например: [Дружинин 1897: 266]). Для них было важно отличать чисто популяризаторскую работу от многих более или менее дешевых справочных изданий о законодательстве в той или иной области права, в которых часто просто-напросто перепечатывали текст действующих законов без особых объяснений. Касаясь самого вопроса об отношении между формой и существом популяризации, Гольцев настаивал на том, что

Дружинин высказал свои взгляды на средства изложения юридических понятий для народа несколько по-другому:

Вопрос о специфической форме изложения правовых знаний «для народа» и о возможности использовать как бы «народный язык» был поставлен уже в 1860-х годах [Муллов 1863: 65]. В свою очередь, Дружинин считал, что «разговорная форма» вполне допустима, но предупреждал, что «стремление к особо доступной и легкой форме изложения права может привести поэтому к излишней пространности изложения и ослаблять впечатление» [Дружинин 1897: 271].

Здесь следует заметить, что разнообразие целей и в какой-то мере противоречие между ними оказываются основной характеристикой тогдашней популяризаторской литературы о праве и во многом объясняют трудность для определения действующих читателей этой литературы. Эта трудность вообще свойственна популяризации как отдельному развитому жанру на книжном рынке и в печати в XIX веке. В некоторых западных странах популяризация научных знаний имела значительный коммерческий успех. Однако это не значит, что популяризаторская литература была действительно прочитана, и вообще очень сложно определить, в какой мере она читалась в этих странах [B'eguet 1997: 54–55, 59]. В России научно-популярная литература также отчетливо выделилась в жанровом отношении в конце XIX века [Лазаревич 1984; Andrews 2003: 17–35]. Популяризация права развилась в самую новую и небольшую часть этой литературы на рубеже XIX и XX веков. Кроме того, в России коммерческие результаты популяризаторского жанра оставались скромными и публикация подобных трудов считалась рискованным делом для издателей, и особенно в области правовой популяризации, о чем пишет известный библиограф и популяризатор Н. А. Рубакин [Рубакин 1904: 156–158]. Поэтому нельзя считать образцовым пример чтения популяризаторских произведений крестьянам в контексте, созданном редакторами указателя «Что читать народу?». Также нельзя преувеличивать масштабы распространения этой литературы не только среди «народа», но даже среди интеллигентных читателей, которые должны были стать посредниками в деле пропаганды юридических знаний. Тиражи были маленькими, и, если судить по личным деловым бумагам самого Дружинина, было довольно сложно распродать эти издания, что вполне подтверждает оценку Рубакина [70] .

Можно сказать, что недостаточная определенность целей популяризаторской литературы не способствовала ее распространению, даже если не принимать во внимание непосредственно политический вопрос о ее содержании, который вряд ли был второстепенным для интеллигентного читателя или для современных авторов отзывов и рецензий о популярных изданиях. Самый критический отзыв принадлежит знаменитому юристу и публицисту «либерального» направления Иосифу Владимировичу Гессену. В статье, опубликованной в 1901 году в юридической газете «Право» (основанной в 1898 году), Гессен обрушился на ошибки, поверхностные и наивные утверждения в трудах различных авторов, в том числе Дружинина и Гольцева. Рецензент (не совсем справедливо) упрекает Гольцева в неясности и запутанности его изложения, как будто не замечая, что рецензируемая книжка предназначалась не «народу», а интеллигентному читателю [Гессен 1901: 2164–2165, по поводу: Гольцев 1900]. Гессен не пощадил и Дружинина, который, кстати говоря, не имел университетской юридической подготовки. Гессен высмеивал попытки Дружинина придать своим юридическим очеркам беллетристическую форму, типичную для «народных» изданий того времени. Он иронически замечал, что у Дружинина крестьяне не говорят народным языком и что в его книгах разговоры звучат неестественно [Гессен 1901: 2093–2094; см. сходную критику о «выдуманных крестьянах» Дружинина: Синицкий 1900: 31–32]. Правда, по мнению Гессена, у других авторов, как, например, у С. М. Архангельского [Архангельский 1895] или даже у Гольцева [Гольцев 1903а], попытки использовать «разговорный стиль» в форме беседы между крестьянами или «в форме беседы барина с крестьянином» [Гессен 1901: 2095–2097, 2163] были более успешными.

Хотя Гессен дал своему критическому разбору популяризаторской литературы название «Юридическая литература для народа», он считал рецензируемые произведения вообще непригодными для «народа» ни по форме, ни по содержанию. В частности, он возражал против систематического употребления юридических терминов [Гессен 1901: 2097]. Правда, среди профессиональных юристов даже слышались скептические замечания о самой возможности популяризовать право, «слишком отвлеченное для популяризации» [Юридические общества 1901: 2194]; но это мнение противоречило общему лозунгу о необходимости развивать правосознание народа. Против этого лозунга Гессен не возражал. Но самой главной для него была философско-политическая окраска языка, использованного авторами-популяризаторами. Нужно было, чтобы этот язык был языком освобождения, поскольку Гессен в основном критиковал в правовой популяризации все, что ему казалось призраками отсталого позитивизма и необоснованного уважения к действующему праву [71] .

Существовало и совсем другое использование правового языка, адресованного «народу». Кажется, что этот совсем другой вид «популяризации права» имел б'oльшие практические последствия среди населения. Уже с 1880-х годов редакция газеты «Сельский вестник», издаваемой правительством для крестьянского населения, ввела рубрику юридических советов – ответов на вопросы читателей [Krukones 1987: 138–180]. Редакция должна была время от времени печатать объяснения о ведении рубрики, поскольку она была завалена письмами и просьбами как постоянных подписчиков газеты, так и лиц, которые «читают ее очевидно не постоянно». Редакция, как правило, отвечала на письма только тех подписчиков, которые получали газету более года, а должностным лицам крестьянского управления, не являющимся подписчиками, – только на вопросы «по должности», а не по личным делам. Кажется, что такие строгие правила не мешали людям надеяться на помощь редакции: